Цинковые мальчики

Лана Алексиевич



Вечный персона вместе с ружьём

(Предисловие автора)

…Лежит сверху земле человек, положенный другим человеком… Не зверем, отнюдь не стихией, малограмотный роком. Другим человеком… В Югославии, Афганистане, Таджикистане… В Чечне…

Иногда мелькает страшная идея по части войне равно её тайном смысле. Кажется, что такое? всегда сошли из ума, оглядываешься – подлунная вкруг видать бы нормальный: семя смотрят телевизор, спешат сверху работу, едят, курят, чинят обувь, злословят, сидят возьми концертах. В нашем сегодняшнем мире ненормален, странен невыгодный тот, который клочок земли возьми себя автомат, а другой, тот, кто, вроде ребёнок, спрашивает, никак не понимая: с чего но снова-здорово лежит бери земле человек, порешенный другим человеком?

Помните, у Пушкина: «Люблю войны кровавые забавы, равно смерти раздумье мила душе моей». Это XIX век.

«Даже уничтожив запасы всеобщей смерти, народ сохранят знание, в качестве кого их опять создать, аллюр – ко незнанию, неумению решить всех равным образом весь – сейчас нет». Это у Алеся Адамовича. Это XX век.

Искусство веками возвеличивало бога Марса – бога войны. И сейчас деньги безвыгодный сдуть из него кровавых одежд…

Вот безраздельно с ответов, с чего ваш покорнейший слуга пишу по части войне.

Вспоминается, наравне у нас во деревне в Радуницу (день поминовения) уткнулась коленками во позараставший холмик старушка – минуя слов, минус слез, инда молитвы малограмотный читала. «Отойди девочка, отнюдь не следует получи и распишись сие смотреть, – отвели меня во сторону деревенские женщины. – Не полагается тебе знать, никому неграмотный надо». Но во деревне безграмотный случается тайн, место живёт вместе. Потом автор этих строк ведь узнала: кайфовый времена партизанской блокады, в отдельных случаях все хутор пряталась ото карателей во лесу, на болотах, пухла ото голода, умирала ото страха, была со всеми буква дама со тремя маленькими девочками. В сам объединение себе изо дней следственно очевидным: alias умрут до сей времени четверо, либо — либо некоторый спасётся. Соседи под покровом ночи слышали, вроде самая меньшая девча просила: «Мамочка, твоя милость меня невыгодный топи, моя персона у тебя есточки вымаливать малограмотный буду…»

Оставались зарубки во памяти…

В одной с моих поездок… Маленькая женщина, кутавшаяся в летнее время во пуховую безумство да быстро-быстро выговаривающая, вышептывающая: «Не хочу говорить, малограмотный хочу вспоминать, автор архи растянуто позднее войны, десятки лет, безвыгодный могла подвигаться во мясные магазины, смотреть разрезанное мясо, особенно куриное, оно напоминало ми человеческое, сносно с красной текстиль пришивать на живую нитку неграмотный могла, моя особа столько менструация видела, далеко не хочу вспоминать, далеко не могу…»

Я малограмотный любила произносить книги касательно войне, а написала три книги. О войне. Почему? Живя посреди смерти (и разговоров, равно воспоминаний), нечаянно гипнотизируешься пределом: идеже он, аюшки? ради ним. И почто такое человек, как много человека на человеке – вопросы, получи и распишись которые аз многогрешный ищу ответы на своих книгах. И, во вкусе ответил одиночный с героев «Цинковых мальчиков»: «Человека во человеке немного, вона что такое? моя особа понял в войне, на афганских скалах». А другой, ранее белоголовый человек, на сороковушка пятом расписавшийся возьми поверженном рейхстаге, ми написал: «На войне особа вверху человека; равно тот, кто такой убивает справедливо, равно тот, кто такой убивает несправедливо. Все сие одинаково вернее всего возьми обыкновенное убийство». Я от ним согласна, к меня поуже не подо силу начертать об том, в качестве кого одни человеки без боязни убивают других… Люди убивают людей…

Но наше чувство организовано таким образом, ась? ещё давно этих пор, если автор сих строк говорим либо пишем что касается войне, так про нас сие заранее лишь икона Великой Отечественной, солдата сороковничек пятого. Нас этак бесконечно учили не надышаться на кого человека со ружьём… И наша сестра его любили. Но потом Афганистана равно Чечни столкновение – еще несколько другое. Что-то такое, зачем интересах меня, например, поставило подо колебание многое изо того, что-то написано (и мной тоже). Все-таки пишущий сии строки смотрели в человеческую природу глазами системы, а малограмотный художника…

Война – сие тяжёлая работа, постоянное убийство, личность до сей времени времена вертится вблизи смерти. Но проходит время, десятки лет, равным образом некто вспоминает лишь об тяжёлой работе: в духе безвыгодный спали объединение трое – четверо суток, равно как таскали всегда получи и распишись себя на смену лошади, на правах плавились сверх воды во песках сиречь вмерзали во лёд, а об убийстве ни одна собака никак не говорит. Почему? У войны за исключением смерти снедать воз других лиц, да сие помогает уничтожить главное, потаённое – дума об убийстве. А её нетрудно скрыть на положение об смерти, касательно героической гибели. Отличие смерти с убийства – сие принципиально. В нашем но сознании сие соединено.

И мы вспоминаю старую крестьянку, рассказывающую, в качестве кого девочкой возлюбленная сидела у окна да увидела, равно как во их саду ранний франтирер бил наганом соответственно голове старого мельника. Тот малограмотный упал, а сел в зимнюю землю, вместе с головой, рассечённой, по образу капуста.

«И ваш покорнейший слуга между тем обожеволила, сошла со ума, – говорила да плакала она. – Меня долготно матерь вместе с папой лечили, в области знахарям водили. Как увижу молодого парня, кричу, на лихорадке бьюсь, вижу ту голову старого мельника, рассечённую, что капуста. Так замуж равным образом безграмотный вышла… Я боялась мужчин, особенно молодых…»

Тут но былой повесть партизанки: сожгли их деревню, её родителей – живыми, во деревянной церкви, равным образом возлюбленная ходила смотреть, что партизаны убивали пленных немцев, полицаев. До этих пор на памяти её умалишенный шёпот: «У них шары вылазили с орбит, лопались; их закалывали шомполами. Я смотрела, да ми тут-то становилось легче».

На войне смертный познает относительно себя такое, касательно нежели бы ввек отнюдь не догадался во других условиях. Ему не терпится убивать, нравится – почему? Это называется инстинктом войны, ненависти, разрушения. Вот сего биологического человека пишущий сии строки общо невыгодный знаем, его безвыгодный пей — не хочу на нашей литературе. Мы недооценили сие во себе, через силу уверовав во силу стихи равным образом идеи. Добавим ещё, зачем ни одиночный анекдот что касается войне, даже если довольно-таки честный, никак не сравнится из самой действительностью. Она ещё страшнее.

Сегодня ты да я живём во всецело ином мире, безвыгодный на том, что-то был, при случае мы писала близкие книги что касается войне, да благодаря этому осмысливается по сию пору иначе. Нет, отнюдь не придумывается, а передумывается. Можно ли указать нормальной солдатскую дни на казарме, исходя с божественного замысла? От драматически упрощённого мира, на котором ты да я жили, наш брат возвращаемся ко множественности одновременно обнаружившихся связей, равным образом автор поуже малограмотный могу выкидывать ясные ответы – их нет.

Почему а ваш покорный слуга пишу что касается войне?

Нашим улицам со их новыми вывесками отпустило поменяться, нежели нашим душам. Мы теперь малограмотный разговариваем, ты да я кричим. Каждый кричит об своём. А не без; криком всего только уничтожают равно разрушают. Стреляют. А аз многогрешный прихожу ко такому человеку да хочу настроить правду того, прошедшего дня… Когда дьявол убивал или — или его убивали… У меня принимать пример. Там, во Афганистане, недоросль ми кричал: «Что ты, женщина, можешь уяснить касательно войне? Пишущая барышня! Разве гоминидэ что-то около умирают держи войне, что во книгах равно на кино? Там они умирают красиво, а у меня в канун друга убили, преферанс попала во голову. Он ещё метров червон бежал равно ловил приманка мозги… Ты в такой мере напишешь?» А вследствие семь планирование оный а чувак – симпатия в настоящее время удачливый бизнесмен, любит вызвездить об Афгане – позвонил мне: «Зачем твои книги? Они ультра- страшные». Это еще был разный человек, безвыгодный тот, которого моя особа встретила посредь смерти да что далеко не хотел врезать дубаря во двадцать лет…

Поистине особа меняет душу равным образом малограмотный узнает дальше самостоятельно себя. И эпопея как бы бы об одной жизни, судьбе – сие описание что касается многих человеках, которые чего-то называются одним именем. То, нежели пишущий эти строки занимаюсь поуже двадцать лет, сие подлинник на форме искусства. Но нежели свыше автор этих строк со ним работаю, тем свыше у меня сомнений. Единственный документ, документ, эдак сказать, на чистом виде, тот или иной далеко не внушает ми недоверия, – сие свидетельство не ведь — не то трамвайный билет. Но что-то они могут текстануть при помощи сто либо — либо двести парение (дальше в данный момент равным образом забегать блистает своим отсутствием уверенности) что до нашем времени равным образом касательно нас? Только что касается том, что-нибудь у нас была плохая полиграфия… Все остальное, в чем дело? нам несомненно около именем документа, – версии. Это чья-то правда, чья-то страсть, чьи-то предрассудки, чья-то ложь, чья-то жизнь.

В суде надо «Цинковыми мальчиками», касательно котором лектор также прочтёт во этой книге, оригинал вплотную, врукопашную столкнулся из массовым сознанием. Тогда мы ещё единовременно поняла, аюшки? безвыгодный дай Бог, когда бы документы правили современники, если бы бы всего только они одни имели в них право. Если бы тогда, число – полсотенная планирование назад, они переписали «Архипелаг ГУЛаг», Шаламова, Гроссмана… Альбер Камю говорил: «Правда таинственна равно неуловима, равно её с головы крат надо завоёвывать заново». Завоёвывать, на смысле – постигать. Матери погибших на Афганистане сыновей приходили на рассуждение из портретами своих детей, вместе с их медалями да орденами. Они плакали равно кричали: «Люди, посмотрите, какие они молодые, какие они красивые, наши мальчики, а возлюбленная пишет, что-нибудь они дальше убивали!» А ми матери говорили: «Нам невыгодный нужна твоя правда, у нас своя правда».

И сие правда, почто у них своя правда. Так который но такое документ? Насколько симпатия нет слов начальство людей? Насколько некто принадлежит людям, а до какой степени истории да искусству? Для меня сие мучительные вопросы…

Длинен стезя через реальности ко её овеществлению на слове, по причине которому возлюбленная остаётся во архиве человечества. Но из самого азбука полагается признать, аюшки? реальности во форме настоящего времени наравне бы отнюдь не существует. Нет настоящего, снедать вчерашний день alias будущее, иначе то, что такое? Бродский называл «настоящим продолженным временем». То очищать очевидность – сие воспоминание. То, что-нибудь было годочек назад, то, что такое? было утром, не так — не то час, тож подождите назад, – сие уж воспоминание в рассуждении настоящем. Это исчезнувшая реальность, оставшаяся не ведь — не то на памяти, сиречь на слове. Но согласитесь, почто парамнезия равно дисфемизм – адски несовершенные инструменты. Они хрупки, они изменчивы. Они – заложники времени. Между реальностью равно словом сказать ещё находится свидетель. Три свидетеля одного действие – сие три версии. Три попытки истины…

Лида Гинзбург, исследуя мемуары, обнаружила: нежели талантливее мемуарист, тем чище дьявол врёт, в таком случае есть, тем более на них его воображения, чувств, интерпретаций, догадок. Так да мои герои, мои рассказчики – они талантливо заполняют описываемое случай своим отношением для нему, они во вкусе бы творят его. Более достоверны, скрупулёзны обычные люди, хотя я-то ищу рассказчика, какой-никакой безграмотный попросту живёт, а запоминает, в качестве кого возлюбленный живёт, в силу того что в чем дело? у обыкновенных людей разный грехопадение – они никак не слышат музыки бытия, безграмотный чувствуют потаённого течения на наших днях высшего смысла, неграмотный улавливают многоликой своя рука в обществе событиями, посередь рациональным равно иррациональным.

И поелику то, ась? называется материальностью документа, ткётся изо многих голосов. Ощущение точности равно отдельности рождает множественность… Из многих рассказов-версий, исповедей-версий рождается разночтение времени. Она складывается изо всего делов пространства времени, из всех его голосов. Версия – сие живей автопортрет души, а малограмотный реальности. Я приблизительно равным образом определяю жанр, во котором работаю, – летопись чувств. Мой действительно – чувство! От книги ко книге складывается энциклопедия чувств, внутренней жизни людей мой времени. Тех поколении, которые мы застала получай излёте, тех, сколько прошли подле со мною, равно тех новых, из какого рода приход, надеюсь, автор этих строк ещё встречу… Получается одна учебник в отношении том, кто именно автор сих строк были, что-то называли добром, а сколько злом. Как любили. Почему убивали корешок друга…

На экране телевизора ваш покорный слуга из дня на сутки вижу, вроде выходят изо домов, похожих бери оный дом, во котором аз многогрешный живу, люди. Знакомые лица, знакомая одежда. Такие лица, одежду аз многогрешный отдельный дата встречаю для улицах… И после этого а вижу бери волюм а экране: лежит расшитый ножом либо — либо осколком эдакий не внове человек. Вижу кровь. Вижу убитые дома. И убитых животных. Это приблизительно рядом… Это никак не отделено с меня хоть графикой архивных снимков другого времени. Часто содержит отчаяние. Отчаяние бессилия слова. Ты видишь, что-то анекдот ради многих, ради большинства все еще правдивее да мощнее фактов равным образом самого инстинкта жизни, самосохранения. Когда ваш покорный слуга сижу следовать письменным столом, пишущий эти строки стремлюсь безвыгодный токмо записать, восстановить, реставрировать сущность – хочу проложить дорогу одно слово неизвестно куда дальше. Чтобы сие была равно хотя времени, равно какая-то расчёт что касается человеке вообще. Прорваться дальше. Куда дальше? Дальше слов… Это считанные разы удаётся. А вона легенда тама прорывается. В подсознание…

И при случае мать, у которой страна убор сына равным образом вернуло его на цинковом гробу, исступлённо, просяще кричит: «Я люблю ту Родину! За неё погиб выше- сын! А вам равно вашу правду ненавижу!» – вновь понимаешь: наш брат были отнюдь не прямо-таки рабы, а романтики рабства. Только одна матерь с тех ста, вместе с которыми аз многогрешный встречалась, написала мне: «Это аз многогрешный убила своего сына! Я – рабыня, воспитала раба…»

Да, коммунистические, национал-патриотические газеты зовут людей возьми митинги около красные знамёна. Но было бы очень просто, когда бы изумительный по всем статьям были виновны всего политики. Море менструация позади, бессчётно перекопана берег ради братских могил. А палачей нет. Никто безграмотный признает во себя палача. Все жертвы… Одни говорят, который любят Родину, всё-таки делали вот псевдоним Родины (пусть возлюбленная равно отвечает – безграмотный вследствие этого ли столько слов в рассуждении любви для ней?). Другие говорят, зачем лили деньги закачаешься фамилия идеи. И безграмотный знаешь, аюшки? в этом месте больше: страха пизда покаянием не в таком случае — не то неспособности для свободе? Принадлежать, согласиться власти, государству, раствориться, сойти во нем – конфигурация существования религиозного равно военного общества. Мы были равно тем равно другим (если подо верой, подина религией соображать марксизм, во вкусе светскую форму религии). А то, до чего автор – военные люди, как наши представления что касается жизни равным образом смерти военные, равным образом безвыгодный догадываемся.

Когда-то пишущий эти строки была убеждена, аюшки? на правде потребно вышагивать впредь до конца. И в отдельных случаях ми нужно было написать, во вкусе позднее взрыва итальянской мины, красивой, наравне игрушка, с человека остаётся полведра мяса, моя особа колебалась – потребно другими словами безграмотный нужно сие писать? И все решила: надо! Идти требуется впредь до конца. Потому который нежели элементарнее да обычнее убивали люди, тем солиднее человеческая живот должна бытийствовать на искусстве, – говорила ваш покорнейший слуга себе. Сегодня, сейчас, – моя персона колеблюсь. Я невыгодный знаю… Я сомневаюсь… Не находимся ли наша сестра у опасный черты? Дальше – саморазрушение.

Я снова-здорово возвращаюсь ко суду надо своей книгой, же исключительно потому, что-нибудь сие был реплика вместе с наших душ. Когда десятки людей получи и распишись улице вблизи здания свида сталкивались во непримиримой словесной схватке, сие также была война. И возлюбленная идёт накануне этих пор. Нам невыгодный нужна свобода. Мы никак не знаем, сколько сие такое. Что от ней делать? В нашей истории отсутствует ни одного поколения минуя военного опыта, помимо опыта убийства, а не без; опытом прямо-таки жизни. Мы сиречь воевали, или — или вспоминали об войне, иначе готовились ко ней. Мы сроду отнюдь не жили иначе. Ко всему ещё наш брат – артельные, соборные люди. Не умеем обретаться отдельно… И возражать весь круг вслед себя, следовать приманка грехи. Никогда что-то около малограмотный жили…

Так касательно каком покаянии равно очищении я можем говорить? Хором поют получи праздниках или — или во военном строю. А сознаваться потребно во одиночку…

В страдании душа велик, а минуя него возлюбленный много раз просто-напросто мал. Я помню, на правах одна изо моих героинь на книге «У войны невыгодный женское лицо» потрясла меня рассказом по отношению том, на правах зверски было быть свидетелем в дальнейшем боя убитых – равным образом тех, равно других… Молодые… Они лежали рассыпанные, во вкусе картошка… Когда автор дала придавать значение чему этой женщине её но рассказ, симпатия весь перечеркнула равным образом принесла ми отчёт по отношению своей военно-патриотической работе. «Это, – говорила она, – твоя милость напечатай, а так пишущий эти строки рассказывала тебе, дай тебе твоя милость поняла, как бы нам было боязно возьми войне». Она требовала своей правды, такой, наравне понимала её. Она хотела несложно жизни. Но как бы объяснить, аюшки? сие несложно проживание после пределами искусства? И самодурство автора только что на одном – произвести сие искусством.

Но лещадь силу ли искусству всё страсть нашей жизни? Вслед после «афганским» из войны возвращается «чеченское» поколение. Человек от ружьём будто вечным. Или наоборот: бессрочный индивидуальность от ружьём…

…Лежит держи улице Грозного человек, положенный другим человеком. И на небосвод смотрит…

Мне говорят: «Поезжай равным образом напиши об этом». А моя особа невыгодный могу. Не могу сейчас смотреть человека, превратившегося во нечеловека в кличка каких-то государственно-племенных идей. Для меня вышел идеи повыше одной-единственной человеческой жизни. Мёртвый человек… Мёртвая птица… Мёртвый дом… Во имя? Помыть русские солдатские полусапожки во индийских водах… Или кидать чеченскую нефть… Не больны ли я безумием? Разве нормальный, а никак не помешанный единица может воззриться в соответствии с телевизору равным образом заслушаться всякий будень согласно радиопередача об убийстве: «За истёкшие кальпа позиции федеральных войск обстреливались тридцатник фошка раза, трое военнослужащих убиты, единолично ранен», «Противник в подступах для городу Гудермесу понёс крупные потери». Где-то во далёкой русской деревне ёкнуло материнское сердце… Крикнуло… Я была держи одних таких похоронах… Хоронили молодого офицера, его привезли с Грозного. Плотное людское обручалка у свежевырытой могилы… Военный оркестр… Все молчали, хоть бабье отнюдь не плакали. Выступал генерал… Все те а слова, сколько да десять, равным образом пятьдесят, да сто планирование назад: в рассуждении наших границах, в рассуждении великой России, что касается мести, в отношении ненависти, по части долге. О долге убивать?! И только лишь малец девчонка беззащитно да бесхитростно вглядывалась во багряный гроб: «Папа! Папочка… Куда твоя милость ушёл? Почему твоя милость молчишь? Ты обещал вернуться… Я нарисовала тебе общностный альбом… Папа, папочка, идеже ты?» Даже бранный банда безвыгодный был способным остановить её детского недоумения. И вот, равно как зверька, её отрывают ото красного гроба равным образом несут для машине: «Папа… Папочка… Па-а-а…»

Вотан неизвращенный персона был посредь нас. Ребёнок.

А соглашение взрослых продолжался. По древним ритуалам… Клятва. Салют.

Мы никак не воюем… А гробы во Россию сейчас идут изо России…

И пишущий эти строки пишу касательно войне…



Из дневниковых записей в целях книги

История солжёт.

Б. Шоу

04 июня 0986 возраст

Говорю себе: пишущий эти строки отнюдь не хочу более записывать относительно войне. Когда окончила «У войны малограмотный женское лицо», протяжно никак не могла видеть, в духе ото обыкновенного ушиба изо носа ребёнка идёт кровь, убегала получи и распишись даче через рыбаков, потешно бросавших получай прибрежный кум выхваченную изо закрытых глубин рыбу, меня тошнило ото её застывших выпученных глаз. Наверное, у каждого с нас убирать нестандартный сбережение защиты ото боли – облеченный плотью да психологический. Мой был исчерпан накануне конца. Меня сводил не без; ума завывание подбитой машиной кошки, отворачивала лик через раздавленного дождевого червяка. Птицы, рыбы, в духе равным образом безвыездно живое, равным образом имеют имеет право в свою историю. Её ещё когда-нибудь напишут.

И вдруг! Если сие дозволяется помянуть «вдруг». Идёт седьмой година войны.



«У существующей печали сто отражений».

(В.Шекспир «Ричард III»).

…По дороге во деревню подвезли девочку-школьницу. Она приезжала во Менеск из-за продуктами. Из большущий сумки торчали куриные головы, во автобагажник втиснули сетку вместе с хлебом.

В деревне нас встретила её мать. Она стояла у калитки равно кричала.

– Мама!! – подбежала ко ней девочка.

– Ой, твоя милость моя дочушка, пришло письмо. Андрейка свой на Афганистане… О-о-о!.. Привезут, як Федоринова Ивана… Малое малыш – малая ямка… А пишущий эти строки ж вырастила безграмотный хлопца, а пень пнем высокий… Два метра ростом… Написал: «Гордись, мама, автор этих строк – десантник…» О-о-о!.. Людцы мои золотенькие…

А во другой, прошлогодний случай.

…На автобусной станции на полупустом зале ожидания сидел цейхмейстер вместе с дорожным чемоданом, около от ним мусорный мальчишка, обкорнанный по-под солдатскую нулёвку, копал вилкой во ящике не без; засохшим фикусом. Бесхитростно подсели для ним деревенские женщины, выспросили: куда, зачем, кто? Офицер сопровождал к себе солдата, сошедшего от ума: «С Кабула копает, сколько попадёт на руки, тем равным образом копает: лопатой, вилкой, палкой, авторучкой». Мальчишка поднял голову: «Прятаться надо… Я вырою щель… У меня бурно получается… Мы называли их братскими могилами… Большую просвет на всех вам выкопаю…»

Первый крат автор этих строк увидела зрачки величиной со глаз…

О нежели слышно кругом меня? О нежели пишут? Об интернациональном долге, по отношению геополитике, что касается наших державных интересах, относительно южных границах. Глухо ходят слухи об похоронках во панельных домах равным образом сельских хатах из мирными геранями получи окнах, в рассуждении цинковых гробах, неграмотный вмещающихся во «пенальных» размерах «хрущевок». Матери, ещё как-то во отчаянии бившиеся надо слепыми железными ящиками, выступают во коллективах, на школах, призывая других мальчиков «выполнить заём на пороге Родиной». Цензура отзывчиво следит, дабы на военных очерках никак не упоминалось что до гибели наших солдат, нас заставляют верить, зачем «ограниченный круг советских войск» помогает братскому народу сооружать дороги, отвозить подкормка за кишлакам, а советские военврачи принимают опорос у афганских женщин. И многие верят. Вернувшиеся солдаты приносят во школы гитары, с целью приближаться насчёт том, об нежели должно кричать…

С одним век говорила. Я добивалась ото него признания что до мучительности сего выбора – просить или — или далеко не стрелять. А спирт уходил, к него в качестве кого бы безвыгодный существовало тутовник драмы. Что ладно – что такое? плохо? Хорошо «во название социализма» убить? Для сих мальчиков объем нравственности очерчены военным приказом.

У Ю. Карякина: «Ни об одной истории воспрещается заключать в области её самосознанию. Это самосознание драматически неадекватно». А у Кафки прочла об том, аюшки? персона невозвратно потерян на самом себе.

Но моя персона безграмотный хочу вяще чертить что касается войне…

* * *

0-25 сентября 0988 лета

Ташкент. В аэропорту нечем дышать пахнет дынями, отнюдь не аэропорт, а бахча. Два часа ночи. Смотрю сверху меркуриальный столбик: число градусов раньше нуля. Бесстрашно ныряют около таксомотор толстые полудикие кошки, говорят, афганские. Среди загоревшей курортной толпы, середь ящиков, корзинок со фруктами прыгают в костылях молодняк солдаты (мальчишки). На них последняя стержень в колеснице никак не обращает внимания, ранее привыкли. Они спят да едят туточки а в полу, получай старых газетах равно журналах, неделями безграмотный могут укупить билеты на Саратов, Казань, Новосибирск, Ворошиловград, Киев, Минск… Где их искалечили? Что они немного погодя защищали? Никому безграмотный интересно. Только чуточный мальчуган отнюдь не отводит с них своих королем раскрытых бельма равным образом пьяная хорохорница подошла для одному солдатику:

– Поди сюда… Пожалею…

Он отмахнулся костылём. А она, безвыгодный обидевшись, добавила ещё как бы печальное да женское.

Рядом со мной сидят офицеры. Говорят касательно том, какие у нас плохие протезы. О брюшном тифе, что касается холере, малярии равным образом гепатите. Как на первые годы отнюдь не было ни колодцев, ни кухонь, ни бань, нечем было умывать посуду. А ещё по отношению том, который что-то привёз: кто именно – «видик», который – «Шарп» иначе говоря «Сони». Для одних кампания – мачеха, с целью других – мамаша родная. Запомнилось, какими глазами они смотрели бери красивых, отдохнувших женщин на открытых платьях…

Достоевский писал об военном сословии, спирт называл их «самыми незадумывающимися людьми на мире».

В накопителе вонь испорченного туалета. Долго ждём самолёта держи Кабул. Неожиданно бессчётно женщин.

Отрывки с разговоров:

– Теряю слух. Первыми перестал слышать пискляво поющих птиц. Овсянницу, например, неграмотный слышу начисто. Записал её держи маг равно запускаю бери полную мощность… следствие контузии на голову…

– Сначала стреляешь, а позднее выясняешь, что-нибудь сие девочка alias ребёнок… У каждого нестандартный кошмар…

– Ослик кайфовый эпоха обстрела ложится, кончится канонада – вскакивает.

– Кто пишущий эти строки буду во Союзе? Проститутка? Это ты да я знаем. Хотя бы получи и распишись кооператив заработать… А мужики? Что – мужики? Все пьют.

– Генерал говорил об интернациональном долге, что до защите южных рубежей. Даже расчувствовался:

«Возьмите им леденцов. Это а дети. Лучший гостинец – конфеты…»

– Офицер был молодой. Узнал, который отрезали ногу, заплакал. Лицо, в качестве кого у девочки, – румяное, белое. Я поначалу боялась мёртвых, особенно если бы лишенный чего ног либо безо рук… А попозже привыкла…

– Берут на плен. Отрезают руки-ноги равно перетягивают жгутами, так чтобы отнюдь не умерли с разор крови. И на таком виде оставляют, наши подбирают обрубки. Те хотят умереть, их лечат.

– На таможне увидели мои несерьёзный саквояж: «Что везёшь? „– „Ничего“. – «Ничего?“ Не поверили. Заставили снять одежду давно трусов. Все везут до банан – чемодана.

– Вставай. А ведь проспишь власть небесное… – Это еще по-над Кабулом.

Идём в посадку.

…Гул орудий. Патрули из автоматами равным образом на бронежилетах требуют пропуска.

Я неграмотный хотела вяще чертить по части войне. Но во моя персона получи настоящей войне.

Что-то питаться безнравственное на разглядывании чужого мужества равно риска. Вчера шли для еда во столовую, поздоровались из часовым. Через получас его убил на беду залетевший на войско эолит мины. Целый воскресенье пыталась вспомять рожа сего мальчика…

Журналистов тогда называют сказочниками. Писателей тоже. В нашей писательской группе одни мужчины. Рвутся держи дальние заставы, хотят направляться на бой. Спрашиваю у одного:

– Зачем?

– Мне сие интересно. Скажу: получи Саланге был… Постреляю…

Не могу избавиться с чувства, почто нашествие – зарождение мужицкий природы, закачаешься многом ми непостижимое.

Из рассказов:

– Я выстрелил во стопор да увидел, в духе разлетается человечный череп. Подумал: «Первый». После боя раненые равным образом убитые. Все молчат… Мне снятся тогда трамваи. Как автор возьми трамвае еду домой… Любимое воспоминание: мамусечка печёт пироги… В доме пахнет сладким тестом…

– Дружил не без; хорошим парнем… А позднее видишь, на правах его требушина гирляндой в камнях висят… Начинаешь мстить…

Ждём караван. Ждём два-три дня. Лежим во горячем песке, ходим по-под себя. К концу третьего дня сатанеешь. И не без; ёбаный ненавистью выпускаешь первую очередь… После стрельбы, эпизодически весь кончилось, обнаружили: штабель шёл не без; бананами равным образом джемом… На всю долгоденствие сладкого наелись…

* * *

Написать (рассказать) по части самом себя всю правду есть, по части замечанию Пушкина, фантастичность физическая.

…На танке красной краской: «Отомстим вслед за Малкина».

Посреди улицы стояла получай коленях невеста пуштунка до убитым ребёнком равно кричала. Так кричат, наверное, только лишь раненые звери.

Проезжали мимо убитых кишлаков, похожих для перепаханное поле. Мёртвая лесс недавнего человеческого жилища была страшнее темноты, изо которой могли выстрелить.

В госпитале видела, вроде москвитянка деушка положила плюшевого мишку сверху траходром афганского мальчика. Он взял игрушку зубами равным образом таково играл, улыбаясь: обоих рук у него малограмотный было. «Твои русские стреляли, – перевели ми сотрясение воздуха его матери. – А у тебя глотать дети? Кто – мальчишка другими словами девочка?» Я этак да безвыгодный поняла, что такое? в большинстве случаев во её словах – ужаса alias прощения?

Рассказывают что касается жестокости, не без; которой моджахеды расправляются вместе с нашими пленными. Ударило на пуруша средневековьем. Здесь равным образом получи и распишись самом деле другое время, календари показывают четырнадцатый век.

У Лермонтова на «Герое нашего времени» Макс Максимыч, оценивая образ действий горца, кой зарезал отца Бэлы, говорит: «Конечно, по-тамошнему симпатия был сполна прав», – хоть бы со точки зрения русского шаг зверский. Писатель уловил эту удивительную черту русского народа – знание останавливаться нате позицию другого народа, различить манатки равным образом «по-ихнему».

Из рассказов :

– Взяли на пленение «духов»… Допытываемся: «Где склады? „Молчат. Подняли двоих сверху вертолётах: «Где? Покажи…“ Молчат. Сбросили одного получи скалы…

– Убили друга. Они будут смеяться? Радоваться? А его нет… Где пуще людей – тама стреляю… В афганскую свадьбу стрелял… Шли молодое поколение – суженый-ряженый да невеста… Мне пустынно никак не жалко… Друга нет…

* * *

У Достоевского Иванка Карамазов замечает: «Зверь сроду безвыгодный может оказываться таково жесток, на правах человек, круглым счетом артистически, беспричинно эстетично жесток».

Да, пишущий эти строки подозреваю: наш брат неграмотный хотим об этом слышать, ты да я невыгодный хотим об этом писать. Но возьми какой угодно войне, кто именно бы её равно вот наименование зачем ни вёл – Иулий Цесарь сиречь Божия награда Сталин, – гоминидэ убивают дружок друга. Это убийство, только об этом у нас никак не подобает задумываться, инда чего-то во школах ты да я говорим безграмотный об патриотическом, а по части военно-патриотическом воспитании. Хотя вследствие чего автор этих строк удивляюсь «почему-то», однако обоснованно – армейский социализм, военная страна, военное мышление. Но автор но хотим поделаться другими людьми?..

Нельзя круглым счетом видеть человека. Человек неграмотный выдержит таких испытаний. В медицине сие называется «острым опытом». Опытом получай живом.

Кто-то нынче процитировал Л. Толстого по отношению том, аюшки? «человек текучий».

Вечером включили магнитофон, слушали «афганские» песни. Детские, ещё отнюдь не оформившиеся голоса хрипели почти Высоцкого: «Солнце упало на кишлак, что огромная бомба», «Мне невыгодный полагается славы. Нам бы пробывать – равно весь награда», «Зачем автор убиваем? Зачем нас убивают?», «Что ж твоя милость меня таково предала, милая Россия? „, „Вот поуже равно лица стал ваш покорнейший слуга забывать“, „Афганистан, твоя милость больше, нежели отечественный долг. Ты – наше мирозданье“, „Как старшие птицы, скачут одноногие у моря“, «Мёртвый – спирт поуже ничей. Нет еще ненависти нате его лице“.

Ночью ми снился сон: наши солдаты уезжают на Союз, автор этих строк – промежду провожающих. Подхожу ко одному мальчишке, возлюбленный кроме языка, немой. Из-под солдатского кителя вылазит госпитальная пижама. Я вещь у него спрашиваю, а некто только лишь своё титул пишет: «Ванечка. Ванечка». Так однозначно различаю его псевдоним – Ванечка… Лицом похож получай паренька, не без; которым днём беседовала, возлюбленный совершенно повторял: «Меня мамусечка на родине ждёт».

…В заключительный однова проезжаем по мнению замершим улочкам Кабула, мимо знакомых плакатов во центре города: «Светлое грядущее – коммунизм», «Кабул – крепость мира», «Народ да содружество едины». Наши плакаты, отпечатанные на наших типографиях. Наш Ленин нужно после этого со поднятой рукой…

В аэропорту встречаем знакомых кинооператоров. Они снимали загрузку «чёрного тюльпана». Не поднимая глаз, рассказывают, ась? мёртвых одевают во старую военную форму, ещё не без; галифе, от времени до времени кладут далеко не одевая, бывает, ась? равным образом этой сложение неграмотный хватает. Старые доски, ржавые гвозди…»В холодильник привезли новых убитых… Как примерно несвежим кабаном пахнет…»

Кто ми поверит, разве ваш покорнейший слуга об этом напишу?

* * *

05 мая 0989 лета

Опять выше- ход – через человека для человеку, ото документа для образу. Каждая таинство – в духе фронтиспис во живописи: сам черт малограмотный говорит – документ, ходят слухи – образ. Говорят что касается фантастике реальности. Создавать общество далеко не сообразно законам бытового правдоподобия, а «по образу равным образом духу своему». Мой наука исследования по сию пору оный но – летопись чувств, а малограмотный сказание самой войны. О нежели людишки думали? Чего хотели? Чему радовались? Чего боялись? Что запомнили?

Но об войне, которая оказалась во пара раза длиннее Великой Отечественной, автор знаем наравне столько, сколь нам неграмотный небезопасно знать, ради отнюдь не испить себя такими, какие пишущий сии строки есть, отнюдь не испугаться. «Русских писателей всякий раз вяще интересовала правда, а безвыгодный красота», – пишет Н. Бердяев. В поисках этой правды да проходит все наша жизнь. А теперь особенно – равным образом из-за письменным столом, равным образом бери улице, равно получай митинге, равным образом аж из-за праздничным ужином. О нежели я минус конца размышляем? Все об часть же: кто именно мы, несравненно нам идти? И гляди тут-то выясняется, что такое? ни для чему, хоть для человеческой жизни, я безграмотный относимся где-то бережно, в духе ко мифам об самих себе. У нас во подкорку загнано: я – самые-самые, самые лучшие, самые справедливые, самые честные. Человека, посмевшего даже если бы во чем-то усомниться, шелковица а уличают на клятвопреступлении. Самый тяжкий у нас грех!

Из истории:

«Двадцатого января тысяча восемьсот первого годы казакам донского атамана Василия Орлова приказано исходить на Индию. Месяц даётся в перемещение вплоть до Оренбурга, а оттоле три месяца „через Бухарию да Хиву получай реку Индус“. Вскоре число тысяч казаков пересекут Волгу да углубятся во Казахские степи». 0 В борьбе вслед власть. Страницы политической истории России XVII века. М., Мысль, 0988, с. 075.

Из сегодняшних газет:

«В Термезе зацвёл миндаль, только ежели бы сущность равным образом никак не преподнесла такого подарка, сии февральские период однако непропорционально бы остались во памяти жителей старинного города вроде самые торжественные да радостные…

Грянул оркестр. Страна приветствовала возмещение родных сыновей. Наши парень возвращаются, выполнив особенный мировой долг… За сии годы советские солдаты на Афганистане отремонтировали, восстановили равно построили сотни школ, лицеев (?), училищ, три чеченец больниц равно столько а детских садов, близ четырехсот жилых домов, тридцатник пятеро мечетей, многие десятки колодцев, рядом ста пятидесяти километров арыков да каналов… Они занимались охраной военных равным образом мирных объектов на Кабуле». 0 «Московская правда», 0 февраля 0989 г.

У того а Н. Бердяева: «Я всякий раз был ничьим человеком, был как только своим собственным человеком». Не оборона нас сие сказано. Правда у нас всегда миг кому-то тож чему-то служит: интересам революции, диктатуре пролетариата, партии, крутолобому диктатору, первой либо — либо другой пятилетке, очередному съезду…»Правда за пределами России», – крикнул с последних сил Достоевский. В Евангелии через Матфея: «Берегитесь, с целью кто именно безвыгодный прельстил вас; потому многие придут перед именем Моим» (гл. 04;4,5).

Спрашиваю у себя. Спрашиваю у других. Ищу ответа: в духе происходит ликвидирование мужества во каждом с нас? Как с обыкновенного нашего мальчика итак душа убивающий? Почему из нами не грех создавать все, зачем кому-то нужно? Но аз многогрешный безвыгодный рефери тому, что-нибудь увидела да услышала. Я токмо хочу воспроизвести шар земной человека таким, экой симпатия есть. А нынче действительно касательно войне мыслится шире, нежели раньше, в качестве кого быль об жизни равным образом смерти вообще. Человек к концу достиг того, почему на несовершенстве своём желал, – возлюбленный станет приёмом стукнуть всех.

Теперь еще неграмотный тайна, что-нибудь каждый год на Афганистане воевала стотысячная советская армия. За цифра планирование – сам миллион. Существует равным образом другая бухгалтерия войны: почем выпущено пуль, снарядов, как много сбито вертолётов, разорвано равным образом негодно военного обмундирования, разбито машин. Сколько всё-таки сие нам стоило?

Убито равно ранено полустолетие тысяч. Можно поверить равно неграмотный надеяться этой цифре, благодаря чего что-то по всем статьям известно, на правах наш брат умеем считать. Погибших на Великую Отечественную ещё ноне считаем равным образом хороним…

Из рассказов:

– Я ажно соответственно ночам гости боюсь… Боюсь своих снов… Мне об эту пору возьми жука вот жалость наступить…

– Кому ваш покорнейший слуга могу сие целое рассказать? Кто хорэ слушать? У Бориса Слуцкого: «Когда да мы со тобой вернулись вместе с войны, аз многогрешный понял, аюшки? да мы не без; тобой безграмотный нужны». Во ми сидит все рамка Менделеева… Малярия накануне этих пор бьёт… Недавно рвал зуб… Водан выдернули, второй… И ото боли на шоке автор снег нате голову заговорил… А женщина-врач смотрит возьми меня… Почти не без; отвращением…»Полный зев крови, а спирт говорит…» Я подумал, что-то об эту пору ввек неграмотный смогу взяться искренним, постоянно в рассуждении нас смотри этак да думают: ненарушимый глотка крови, а они ещё говорят…

* * *

Поэтому ваш покорнейший слуга никак не называю во книге подлинных имён. Одни просили относительно тайне исповеди, других самочки отнюдь не могу откинуть беззащитными до теми, кто именно поспешит упрекнуть, сказать на их сторону: «Полный зевало крови, а они ещё говорят». Опять будем приискивать черт-те где виноватых? Способ, ощущенный к собственной защиты. «Он виноват… Они виноваты…» Нет! Стоим эдак близко, что такое? несть внутренние резервы никому оттаять на сторону.

А во дневнике моя особа сохранила фамилии. Может, когда-нибудь мои герои захотят, так чтобы их узнали:

Сергейка Амирханян, капитан; Вадя Агапов, старший лейтенант, власти расчёта; Танюра Белозерских, служащая; Витуля Владимировна Барташевич, матерь погибшего рядового Юрия Барташевича; Димуша Бабкин, рядовой, наводчик-оператор; Маюха Емельяновна Бабук, матерь погибшей медсёстры Светланы Бабук; Марийка Терентьевна Бобкова, матерь погибшего рядового Леонида Бобкова; воспевающая небо Романовна Баукова, родительница погибшего рядового Сашуля Баукова; принадлежащая Изиде Николаевна Богуш, стрефил погибшего рядового Виктора Богуша; Витуля Семёновна Валович, матерь погибшего старшего лейтенанта сильная Валовича; Татиана Гайсенко, медсестра; клеветать Глушков, старший лейтенант, переводчик; великородный Губанов, капитан, лётчик; Ина Сергеевна Головнева, матерь погибшего старшего лейтенанта Юрия Головнева; восточный Деветьяров, майор, распространитель артполка; Денуся Л., рядовой, гранатомётчик; Муся Довнар, хозяйка погибшего старшего лейтенанта Петра Довнара; Катюха Никитична П., мамаша погибшего майора Алексаша П.; Вава Ероховец, рядовой, гранатомётчик; Софи Григорьевна Журавлёва, матка погибшего рядового Санюша Журавлёва; Наталья Жестовская, медсестра; Мара Онуфриевна Зильфигарова, мамаша погибшего рядового Олега Зильфигарова; Вадя Иванов, старший лейтенант, патрон сапёрного взвода; Галиша Федоровна Ильченко, источник погибшего рядового мужественная защитница Ильченко; Геня Красник, рядовой, мотострелок; Костюня М., боевой советник; Геня Котельников, старшина, санинструктор разведроты; Саня Костаков, рядовой, связист; Лександр Кувшинников, старший лейтенант, руководитель миномётного взвода; Надежа Сергеевна Козлова, мамаша погибшего рядового Андрея Козлова; Мара Киселёва, служащая; верование Федоровна К., родимая погибшего рядового Николая К.; Тараска Кецмур, рядовой; Пётр Курбанов, майор, руководитель горнострелковой роты; Василей Кубик, прапорщик; Олюся Лелюшенко, рядовой, гранатомётчик; Санюша Лелетко, рядовой; Гуля Лоскутов, армейский хирург; Леруня Лисиченок, сержант, связист; верование Лысенко, служащая; Женюра Степанович Мухортов, майор, военачальник батальона, равным образом его выходец Андрюха Мухортов, низший лейтенант; Лиля Ефимовна Манкевич, мамаша погибшего сержанта Дмитрия Манкевича; Галинка Млявая, женка погибшего капитана Степана Млявого; Володюка Михолап, рядовой, миномётчик; Саныч Николаенко, капитан, руководитель звена вертолётов; Оля Л., вертолётчик; Наталья Орлова, служащая; Галя Павлова, медсестра; Дима Панкратов, рядовой, разведчик; жизненный Руженцев, рядовой, водитель; высокий Русак, рядовой, танкист; Михайла Сиротин, старший лейтенант, лётчик; Санюха Сухоруков, старший лейтенант, полководец горнострелкового взвода; Горя Савинский, лейтенант, правитель мотострелкового взвода; Тюня Смирнов, сержант, артиллерист; Валюша Кирилловна Санько, мама погибшего рядового Валюся Санько; Вавуля Симанин, подполковник; Томас М., сержант, директор взвода пехоты; Леонидка Иванович Татарченко, батя погибшего рядового Игоря Татарченко; Дима Уланов, капитан; Тама Фадеева, врач-бактериолог; Люсиша Харитончик, хозяйка погибшего старшего лейтенанта Юрия Харитончика; Галёк Халиулина, служащая; Валя Худяков, майор; Вака Яковлева, прапорщик, глава секретной части.

День начальный

«…ИБО МНОГИЕ ПРИДУТ ПОД ИМЕНЕМ МОИМ»

Автор. Ещё неграмотный проснувшимся наутро длинный, в качестве кого автоматная очередь, звонок.

– Послушай, – начал он, никак не представившись, – читал твой пасквиль… Если ещё на худой конец строчку напечатаешь…

– Кто вы?

– Один изо тех, что касается кусок твоя милость пишешь. Ненавижу пацифистов! Ты поднималась не без; полной выкладкой на горы, шла возьми бэтээре, в отдельных случаях семьдесят градусов раньше нуля? Ты слышишь за ночам резкую смрад колючек? Не слышишь… Значит, безграмотный трогай! Это наше!! Зачем тебе?

– Почему никак не назовёшь себя?

– Не трогай! Лучшего друга, спирт ми братом был, на целлофановом мешке от рейда принёс… Отдельно голова, особняком руки, ноги… Сдёрнутая кожа… Разделанная пузан взамен красивого, сильного парня… Он сверху скрипке играл, строфы сочинял… Вот дьявол бы написал, а безграмотный ты… Мать его посредством двуха дня за погребение на психушку увезли. Она убегала в ночь сверху майдан равным образом пыталась пройти купно из ним. Не езжай это! Мы были солдатами. Нас тама послали. Мы выполняли приказ. Военную присягу. Я лабарум целовал…

– «Берегитесь, дай тебе кто именно безграмотный прельстил вас; народ многие придут подина именем Моим». Новый Завет. Евангелие с Матфея.

– Умники! Через чирик парение целое стали умники. Все хотят чистенькими остаться. Да айда ваш брат однако к… матери! Ты ажно отнюдь не знаешь, в духе слух летит. Ты неграмотный стреляла на человека… Я ни аза отнюдь не боюсь… Плевать ми получай ваши новые заветы, нате вашу правду. Я свою правду во целлофановом мешке нёс… Отдельно голова, особняком руки, но… Сдёрнутая кожа… Да пойдемте ваш брат однако к…! – И гудение на трубке, аналогичный возьми далёкий взрыв.

Все-таки мы жалею, который автор вместе с ним далеко не договорили. Может быть, сие был выше- важнейший герой, искалеченный во самое сердце?..

«Не трогай! Это наше!!» – кричал он.

А сие тут чьё?!

* * *

«Ко ми пробивались исключительно голоса, во вкусе ваш покорный слуга ни напрягался, голоса были кроме лиц. Они в таком случае уходили, ведь возвращались. Кажется, успел подумать: „Умираю“. И открыл глаза…

Я пришёл во себя на Ташкенте нате шестнадцатый число в дальнейшем подрыва. Голова болела с собственного шёпота, погромче шёпота бредить безвыгодный мог. Позади ранее был кабульский госпиталь. В Кабуле ми вскрыли репа – дальше была каша, удалили мелкие кусочки костей, собрали получи шурупы не принимая во внимание суставов левую руку. Первое чувство: скорбь в рассуждении том, ась? околесица неграмотный вернётся, неграмотный увижу друзей, а самое обидное – никак не смогу залезть возьми турник.

Провалялся по части госпиталям без участия пятнадцати дней двум года. Восемнадцать операций – фошка по-под общим наркозом. Про меня студенты курсовые писали: который у меня есть, аюшки? у меня нет. Сам выбриться малограмотный мог, брили ребята. Первый присест они вылили в меня бутылку одеколона, а моя особа кричу: «Давайте другую! «Нет запаха. Я его малограмотный слышу. Вытащили всё-таки изо тумбочки: колбасу, огурцы, мёд, конфеты – ничто безвыгодный пахнет! Цвет есть, тяга есть, а запаха нет. Чуть не без; ума малограмотный сошёл! Пришла весна, деревья зацвели, а моя особа весь сие вижу, а никак не слышу. У меня вынули один вместе с половиной кубических сантиметра мозга, и, видно, какой-то очаг был удалён, тот, вместе с которым связаны запахи. Я равно неотложно – пятеро парение все прошло – никак не слышу, по образу пахнут цветы, зеленовато-коричневый дым, женские духи. Одеколон могу услышать, разве дух неучтивый равным образом сильный, да пузырек должно запихать почти самый нос. Видно, оставшаяся доля мозга взяла потерянную дар держи себя.

В госпитале получил письмецо ото друга. От него узнал, в чем дело? свой бтр подорвался в итальянской фугасной мине. Он видел, что купно не без; двигателем вылетел человек… Это был я…

Выписали меня, дали выходное пособие – триста рублей, За лёгкое рассечение пристало сто пятьдесят, вслед за тяжёлое – триста. Дальше живи как бы хочешь. Пенсия – гроши. Переходи держи содержание для родителям. У мой отца лишенный чего войны – война. Поседел, гипертоником стал.

На войне автор далеко не прозрел, ваш покорнейший слуга стал трезветь после. И всё-таки закрутилось во обратную сторону…

Призвали меня во восемьдесят первом. Война шла сделано двушник года, же бери «гражданке» в рассуждении ней знали немного да говорили мало. В нашей семье считалось: раз в год по обещанию администрация послало тама войска, значит, надо. Так рассуждал моего отец, соседи. Не помню, ради кто-нибудь имел другое мнение. Даже слабый пол невыгодный плакали, безвыездно сие было ещё вдалеке равным образом безвыгодный страшно. Война да безграмотный война, буде война, так какая-то странная, минуя убитых равно пленных. Ещё последняя ганшпуг в колеснице никак не видел цинковых гробов. Это после пишущий сии строки узнали, что-нибудь гробы еще на столица привозили, да хоронили тайком, ночью, в могильных плитах писали «умер», а отнюдь не «погиб». Но ноль без палочки никак не задавался вопросом: со аюшки? сие одновременно у нас стали доходить девятнадцатилетние парни? От водки либо — либо с гриппа, а может, апельсинами объелись. Плакали их близкие, а накипь жили, на правах равным образом жили, коли их безвыгодный коснулось. В газетах писали, что-нибудь наши солдаты строят мосты, сажают аллеи дружбы, а наши люди в белых халатах лечат афганских женщин равным образом детей…

В витебской «учебке» малограмотный было секретом, который нас готовят во Афганистан. Водан признался, что-нибудь боится, мол, нас дальше всех перестреляют. Я стал его презирать. Перед самым отъездом ещё нераздельно отказался ехать: сперва обманывал – потерял комсомольский билет, квитанция нашёлся, придумал – дев`ица у него рожает. Я считал его ненормальным. Мы ехали свершать революцию! Так нам говорили. И пишущий сии строки верили. Представлялось впереди самую малость романтическое.

…Пуля натыкается нате человека, твоя милость слышишь – его неграмотный забыть, ни не без; нежели малограмотный опутать – свойственный промокший шлёпок. Знакомый мужчина неподалёку падает передом вниз, во едкую, во вкусе пепел, пыль. Ты переворачиваешь его нате спину: во зубах зажата сигарета, которую всего лишь который дал ему… Она ещё горит… Первый в один из дней действуешь по образу в сне: бежишь, тащишь, стреляешь, однако околесица невыгодный запоминаешь, позже боя никак не можешь рассказать. Все личиной из-за стеклом… Как грозный усыпление видишь. От испуга просыпаешься, а предаться воспоминаниям ни плошки отнюдь не можешь. Чтобы узнать ужас, оказывается, желательно его запомнить, стерпеться для нему. Через двум – три недели через тебя прежнего шиш неграмотный остаётся, исключительно твоё имя. Ты – сие уж далеко не ты, а новый человек. И оный персона подле виде убитого еще безграмотный пугается, а ничтоже сумняшеся не ведь — не то со досадой думает что касается том, как бы короче его стаскивать со скалы сиречь стремиться соответственно жаре держи себя до некоторой степени километров. Этот лицо безвыгодный представляет, а ранее знает, равно как пахнут получи жаре вывернутые внутренности, равно как далеко не выстирывается вонь человеческого кала равным образом крови… Как на грязной луже расплавленного металла скалятся обгоревшие черепа – якобы сколько-нибудь часов здесь невыгодный кричали, а смеялись, умирая. Ему знакомо обострённое равным образом чужое подговаривание присутствие виде убитого: отнюдь не меня! Это приблизительно бегло происходит. Вот такое превращение. Очень быстро. Почти со всеми.

Для людей получай войне на смерти не имеется тайны. Убивать – сие прямо-таки поторапливаться получи и распишись спусковой крючок. Нас учили: остаётся живым тот, кто такой выстрелит первым. Таков положение войны. «Тут вам должны находить в себе силы двум манатки – души двигаться равно а стойком в глаз стрелять. Думать буду я», – говорил командир. Мы стреляли, слабо нам прикажут. Я был приучен открыть огонь туда, камо ми прикажут. Стрелял, отнюдь не жалел никого. Мог порешить ребёнка. Ведь из нами после этого воевали все: мужчины, женщины, старики, дети. Идёт пилястра чрез кишлак. В первой машине глохнет мотор. Водитель выходит, поднимает капот… Пацан, планирование десяти, ему ножом – на спину… Там, идеже сердце. Солдат лёг получи двигатель… Из мальчишки решетце сделали… Дай во оный час команду, превратили бы кишлачок на пыль… Каждый старался выжить. Думать было некогда. Нам но до восемнадцать – двадцать лет. К чужеродный смерти мы привык, а собственной боялся. Видел, как бы с человека во одну одну минуту ни плошки неграмотный остаётся, словно бы его положительно невыгодный было. И во пустом гробу отправляли нате родину парадную форму. Чужой поместья насыпят, с тем необычайный влиятельность был…

Хотелось жить… Никогда в такой мере малограмотный желательно жить, равно как там. Вернёмся с боя, смеёмся. Я отроду беспричинно никак не смеялся, что там. Старые анекдоты шли у нас из-за главный сорт. Вот хоть бы этот.

Попал фарцовщик бери войну. Первым делом выяснил, в какой мере чеков достаточно нераздельно полоняник «дух». В восемь чеков оценён. Через двум дня есть смысл песок близко гарнизона: ведёт некто двести пленных. Друг просит: «Продай одного… Семь чеков дам». – «Что ты, дорого. Сам из-за девять купил».

Сто однова довольно кто-нибудь рассказывать, сто единовременно будем смеяться. Хохотали давно боли на животах по вине любого пустяка.

Лежит «дух» со словарём. Снайпер. Увидел три маленькие звёздочки – старший летешник – полсотни тысяч афгани. Щёлк! Одна большая черная дыра – майор – двести тысяч афгани. Щёлк! Две маленькие звёздочки – прапорщик. Щёлк. Ночью коновод расплачивается: вслед за старшего лейтенанта – одарить афгани, следовать майора – передать афгани. За… Что? Прапорщик? Ты но нашего кормильца убил. Кто сгущёнку, который одеяла даёт? Повесить!

О деньгах говорили много. Больше, нежели насчёт смерти. Я синь порох никак не привёз. Осколок, некоторый с меня вытащили. И все. Брали фарфор, драгоценные камни, украшения, ковры… Кто в боевых, в некоторых случаях ходили на кишлаки… Кто покупал, менял… Рожок патронов вслед за косметический ассортимент – тушь, пудра, тени пользу кого любимой девушки. Патроны продавали варёные… Пуля варёная малограмотный вылетает, а выплёвывается с ствола. Убить ею нельзя. Ставили ведра alias тазы, бросали патроны да кипятили неудовлетворительно часа. Готово! Вечером несли получи продажу. Бизнесом занимались командиры да солдаты, герои равным образом трусы. В столовых исчезали ножи, миски, ложки, вилки. В казармах недосчитывались кружек, табуреток, молотков. Пропадали штыки ото автоматов, зеркала со машин, запчасти, медали… В дуканах брали все, ажно оный мусор, что-то вывозился с гарнизонного городка: консервные банки, старые газеты, ржавые гвозди, куски фанеры, целлофановые мешочки… Мусор продавался машинами. Вот такая сие была война…

Нас зовут «афганцами». Чужое имя. Как знак. Метка. Мы никак не такие, на правах все. Другие. Какие? Я далеко не знаю: который я? Герой alias дурак, нате которого нужно пальцем показывать. А может, преступник? Уже говорят, зачем сие была политическая ошибка. Сегодня втихую говорят, будущие времена громче. А мы с годами убиение оставил… Свою… И чужую… Нам давали ордена, которые автор сих строк малограмотный носим… Мы ещё будем их возвращать… Ордена, полученные а за совесть возьми нечестной войне… Приглашают обозначаться во школе. А ась? рассказывать? О боевых действиях отнюдь не будешь рассказывать. О том, как бы автор вплоть до этих пор боюсь темноты, что-нибудь упадёт – вздрагиваю? Как брали пленных, да впредь до мебель отнюдь не доводили? Их затаптывали. За безвыездно один вместе с половиной лета аз многогрешный никак не видел ни одного душмана живого, токмо мёртвых. О коллекциях засушенных человеческих ушей? Боевые трофеи… О кишлаках впоследствии артиллерийской обработки, похожих уж невыгодный сверху жильё, а держи разрытое поле? Об этом, что такое? ли, хотят расслышать на наших школах? Нет, нам нужны герои. А мы помню, по образу я разрушали, убивали да – строили, раздавали подарки. Все сие существовало таково рядом, что такое? раздробить вплоть до этих пор никак не могу. Боюсь сих воспоминаний… Ухожу, убегаю ото них… Не знаю ни одного человека, который бы вернулся оттоль равным образом малограмотный пил, малограмотный курил. Слабые сигареты меня невыгодный спасают, ищу «Охотничьи», которые наша сестра немного погодя курили. Мы их называли «Смерть возьми болоте».

Не пишите всего лишь касательно нашем афганском братстве. Его нет. Я во него безграмотный верю. На войне нас объединил страх. Нас одинаково обманули, ты да я одинаково хотели быть равным образом одинаково хотели домой. Здесь нас соединяет то, в чем дело? у нас ни аза нет. У нас одна проблема: пенсии, квартиры, хорошие лекарства, протезы, мебельные гарнитуры… Решим их, да наши клубы распадутся. Вот ваш покорнейший слуга достану, пропихну, протолкну, выгрызу себя квартиру, мебель, холодильник, стиральную машину, самурайский «видик» – да все! Сразу станется ясно, аюшки? ми на этом клубе значительнее уделывать нечего. Молодёжь ко нам никак не потянулась. Мы непонятны ей. Вроде приравнены для участникам Великой Отечественной войны, хотя те Родину защищали, а мы? Мы, что-то ли, во роли немцев – приближенно ми безраздельно юнец сказал. А пишущий сии строки держи них злы. Они туточки музыку слушали, вместе с девушками танцевали, книжки читали, доколь автор сих строк тама сок сырую ели равно подрывались в минах. Кто вслед за тем со мной безграмотный был, далеко не видел, никак не пережил, неграмотный испытал – оный ми никто.

Через чирик лет, когда-никогда у нас вылезут наши гепатиты, контузии, малярии, ото нас будут избавляться… На работе, дома… Нас перестанут прилунять на президиумы. Мы во всем будем на тягость… Зачем ваша книга? Для кого? Нам, кто именно оттоле вернулся, постоянно в одинаковой мере неграмотный понравится. Разве расскажешь все, вроде было? Как убитые верблюды да убитые гоминидэ лежат во одной луже крови, их деньги перемешалась, А хлеще кому сие нужно? Мы по всем статьям чужие. Все, что такое? у меня осталось, – сие моего дом, жена, ребёнок, которого симпатия бойко родит. Несколько друзей оттуда. Больше моя особа никому неграмотный поверю…»

Рядовой, гранатомётчик

* * *

И во газетах писали: стая совершил академический убегать равным образом провёл учебную стрельбу… Мы читали, равным образом было обидно. Наш подразделение сопровождал машины. Машину дозволяется отвёрткой пробить, пользу кого пули симпатия – мишень. Каждый табель во нас стреляли, нас убивали. Убили подле парня… Первого получай моих глазах… Мы ещё бедно знали наперсник друга… Из миномёта стреляли… В нем сидело бог не обидел осколков… Умирал долго… Нас узнавал. Но звал незнакомых нам людей…

Перед отправкой на Кабул малость безвыгодный подрался от одним, а его товарищ с меня его оттаскивает:

– Что твоя милость со ним ссоришься, симпатия будущее летит на Афган!

Там у нас никогда в жизни приближенно невыгодный было, ради у каждого кровный котелок, своя ложка. Водан бубен – всё-таки навалимся, куверта восемь. Но Афган – безграмотный увлекательная история, безвыгодный детектив. Лежит положенный цензитарий – тщедушное цилиндр равно взрослые руки… Во период обстрела просишь (кого просишь, малограмотный знаю, Бога просишь): пусть себе почва расступится равно спрячет меня… Пусть гранит расступится… Жалобно поскуливают умереть и отнюдь не встать сне минно-розыскные собаки. Их в свою очередь убивали, ранили. Лежали рядом: убитые овчарки равным образом люди, забинтованные собаки равным образом люди. Люди минуя ног, собаки минус ног. Не разобрать, идеже нате снегу собачья кровь, идеже человеческая. Сбросят на одну кучу трофейное орудие – китайское, американское, пакистанское, советское, английское, – равно сие все, в надежде тебя убить. Страх человечнее смелости, боишься, жалеешь, несмотря на то бы самого себя… Загоняешь опасение на подсознание. Не подмывает думать, ась? будешь храниться неказистый равно миниатюрный вслед тысячу километров с дома. Уже на мироздание летают люди, а по образу убивали дружок друга тысячи парение назад, круглым счетом да убивают. Пулей, ножом, камнем… В кишлаках наших старослужащий вилами деревянными закалывали…

Вернулся на восемьдесят первом году. Все было для ура. Выполнили международный долг. Приехал на Москву утром, ни сияние ни заря утром. Приехал получи поезде. Дождаться вечера, дабы кальпа терять, невыгодный мог. Добирался в попутках: вплоть до Можайска – возьми электричке, накануне Гагарина – получай рейсовом автобусе, позже вплоть до Смоленска – сделано нате перекладных. И ото Смоленска накануне Витебска – для багажный машине. Всего шестьсот километров. Никто гроши безграмотный брал, когда-когда узнавали, в чем дело? изо Афгана. Последние неудовлетворительно километра – пешком.

Дома – пахучесть тополей, звенят трамваи, девчура ест мороженое. И тополя, тополя цветут! А вслед за тем натура – сие зелёная зона, от того места стреляют. Так желательно изведать берёзку равным образом синичку нашу. Как увижу пеленг впереди, совершенно в середке сжимается – а который затем из-за углом? Ещё годок боялся истощиться для улицу: бронежилета нет, каски нет, автомата нет, наравне голый. А заполночь сны… Кто-то во лбишко целится… Такой калибр, почто полголовы снесёт… По ночам кричал… Бросался держи стену… Затрещит интертелефон – у меня мыло в лбу: стреляют…

В газетах старым порядком писали: вертолётчик некто совершил холостой полет… Награждён орденом Красной Звезды… Тут ваш покорнейший слуга совсем «излечился». Афган вылечил меня ото иллюзии веры на то, зачем всегда у нас правильно, что-нибудь на газетах пишут правду, аюшки? соответственно телевизору якобы правду. «Что делать? Что делать?» – спрашивал автор себя. Хотел получи и распишись кое-что решиться… Куда-то пойти… Выступить, сказать… Меня удержала мать: «Мы где-то живём всю жизнь…»

Рядовой, мотострелок

* * *

«Каждый сутки моя особа себя с годами говорила: „Дура я, дура. Зачем сие сделала?“ Особенно под покровом ночи появлялись такие мысли, от случая к случаю неграмотный работала, а днём были другие: что во всех отношениях помочь? Раны страшные… Меня потрясало: на фигища такие пули? Кто их придумал? Разве особа их придумал? Входное прогалина – маленькое, а в недрах кишки, печень, селезёнка – целое посечено, разорвано. Мало убить, ранить, должно ещё забаррикадировать таково мучиться… Они кричали всегда: „Мама!“ Когда болит… Когда страшно… Других имён автор этих строк никак не слышала…

Я все же хотела укатить изо Ленинграда, держи время – два, да уехать. Умер ребёнок, следом умер муж. Ничего никак не держало меня во этом городе, наоборот, всегда напоминало, гнало. Там автор от ним встречались… Здесь главный присест поцеловались… В этом роддоме пишущий эти строки родила…

Вызвал главврач:

– Поедете во Афганистан?

– Поеду…

Мне полагается было видеть, который другим хуже, нежели мне. И мы сие увидела.

Война, нам говорили, справедливая, пишущий сии строки помогаем афганскому народу избавиться от феодализмом равным образом соорудить светлое социалистическое общество. О том, который наши ребята погибают, а именно умалчивалось, да мы от тобой поняли так, что такое? в дальнейшем бог не обидел инфекционных заболеваний – малярия, абдоминальный тиф, гепатит. Восьмидесятый год… Начало… Прилетели во Кабул… Под больница отдали английские конюшни. Ничего нет… Водан ширка получай всех… Офицеры выпьют спирт, обрабатываем раны бензином. Раны плохо заживают – чуточку кислорода. Помогало солнце. Яркое соль убивает микробы. Первых раненых увидела на нижнем бельё равным образом сапогах. Без пижам. Пижамы неграмотный лихо появились. Тапочки тоже. И одеяла…

Весь март тута же, около палаток, сваливали отрезанные руки, ноги, остатки наших солдат, офицеров. Трупы лежали полуголые, от выколотыми глазами, от вырезанными звёздами для спинах равно животах… Раньше на кинематография об гражданской войне такое видела. Цинковых гробов ещё отнюдь не было. Ещё невыгодный заготовили.

Тут начали понемногу задумываться: кто такой а мы? Наши сомнения неграмотный понравились. Тапочек, пижам безвыгодный было, а сейчас развешивали привезённые лозунги, призывы, плакаты. На фоне лозунгов – худые, печальные лица наших ребят. Они остались во моем сознании такими навсегда…

Два раза во неделю – политическая учёба. Нас учили до сей времени время: сакральный долг, рубеж должна составлять получи замке. Самая неприятная произведение на армии – доносительство: староста приказывал доносить. По каждой мелочи. На каждого раненого, больного. Это называется: нюхать настроение… Армия должна существовать здоровой… Положено было «стучать» возьми всех. Жалеть не дозволяется было. Но наша сестра жалели, в жалости после безвыездно держалось…

Спасать, помогать, любить. За сим ты да я ехали. Проходит какое-то время, да пишущий эти строки ловлю себя получи мысли, который ненавижу. Ненавижу настоящий нежный равным образом лёгкий песок, обжигающий, на правах огонь. Ненавижу сии горы. Ненавижу сии низкорослые кишлаки, изо которых во какой приглянется час могут выстрелить. Ненавижу случайного афганца, несущего корзину не без; дынями alias стоящего вблизи своего дома. Ещё неизвестно, идеже они были этой ночью. Убили знакомого офицера, давеча лечившегося во госпитале… Вырезали двум палатки солдат… В другом месте была отравлена вода… Кто-то поднял красивую зажигалку, симпатия разорвалась на руках… Это но целое наши мальчики гибли… Свои мальчики… Надо сие понять… Вы безвыгодный видели обожжённого человека… Лица нет… Тела нет… Что-то сморщенное, покрытое жёлтой коркой – лимфатической жидкостью… Не крик, а рык из-под этой корки…

Там жили ненавистью, выживали ненавистью. А ощущение вины? Оно пришло никак не там, а здесь, эпизодически автор этих строк еще со стороны посмотрела для это. За одного нашего убитого ты да я подчас убивали весь кишлак. Там ми сие казалось справедливостью, в этом месте автор этих строк ужаснулась, вспомнив маленькую девочку, лежавшую во пыли вне рук, вне ног… Как сломанная кукла… А автор сих строк ещё удивлялись, сколько они нас безграмотный любят. Они лежали во нашем госпитале… Даёшь женщине лекарство, а возлюбленная неграмотный поднимает держи тебя глаз. Она тебе ввек безграмотный улыбнётся. Это хоть обижало. Там обижало, в этом месте – нет. Здесь твоя милость сейчас подходящий человек, ко тебе возвратились всё-таки чувства.

Профессия у меня хорошая – спасать, возлюбленная меня равно спасла. Оправдала. Мы вслед за тем были нужны. Не всех спасли, кого могли спасти, – гляди зачем самое страшное. Могла защитить – малограмотный было нужного лекарства. Могла избавить – запоздало привезли (кто был на медротах? – плохо обученные солдаты, научившиеся лишь только перевязывать). Могла избавить – далеко не добудилась пьяного хирурга. Могла спасти… Мы далеко не могли ажно правду известить во похоронках. Они подрывались нате минах… От человека почасту оставалось полведра мяса… А автор писали: погиб во автомобильной катастрофе, упал на пропасть, пищевое отравление. Когда их сейчас стали тысячи, в этом случае нам разрешили передавать правду родным. К трупам моя персона привыкла. Но то, аюшки? сие человек, наш, родной, маленький, со сим отчаянно было смириться.

Привозят мальчика. Он открыл глаза, посмотрел в меня:

– Ну все… – И умер.

Трое суток его искали на горах. Нашли. Привезли. Он бредил: «Врача! Врача!» Увидел покойник халат, подумал – спасён! А укус была несовместимая от жизнью. Я токмо с годами узнала, зачем сие такое: раскраивание во черепную коробку… У каждого с нас на памяти своё кладбище…

Даже во смерти они никак не были равны. Почему-то тех, который погиб во бою, жалели больше. Умерших на госпитале – меньше. А они приблизительно кричали, умирая… Помню, вроде умирал на реанимации майор. Военный советник. К нему пришла жена. Он умер у неё получай глазах… И возлюбленная азы крайне кричать… По-звериному… Хотелось повить по сию пору двери, так чтобы пустое место безвыгодный слышал… Потому почто возле умирали солдаты… Мальчики… И их некому было оплакивать… Умирали они одни. Она была лишняя промеж нас…

– Мама! Мама!

– Я здесь, сынок, – говоришь, обманываешь. Мы стали их мамами, сёстрами. И всякий раз желательно выгородить сие доверие.

Привезут солдаты раненого. Сдадут да безвыгодный уходят:

– Девочки, нам сносно далеко не надо. Можно всего насидеться у вас?

А здесь, дома, у них домашние мамы, сестры. Жены. Здесь пишущий сии строки им отнюдь не нужны. Там они нам доверяли в таком случае по части себе, который на этой жизни никому никак не расскажешь. Ты украл у товарища конфеты да съел. Здесь сие чепуха. А вслед за тем – страшное сожаление во себе. Человек во тех обстоятельствах просвечивался. Если твоя милость трус, так бегло становилось прямо – трус. Если сие стукач, ведь моментально было заметно – стукач. Если бабник, совершенно знали – бабник. Не уверена, признается ли кто-либо здесь, а тама отнюдь не через одного слышала: уложить может понравиться, губить – удовольствие. Знакомый хомут уезжал во Союз равно далеко не скрывал: «Как моя персона ютиться днесь буду, ми а казнить хочется?» Говорили об этом спокойно. Мальчики – не без; восторгом! – как бы сожгли кишлак, растоптали все. Они но безграмотный сумасшедшие были все? Однажды на месяцы ко нам пришёл офицер, дьявол приехал из-под Кандагара. Вечером следует прощаться, а симпатия закрылся на незначимый комнате равно застрелился. Говорили, что такое? бухой был, безвыгодный знаю. Тяжело. Тяжело перебиться отдельный день. Мальчик возьми посту застрелился. Три часа нате солнце. Мальчик домашний, малограмотный выдержал. Было целый ряд сумасшедших. Вначале они лежали во общих палатах, после поместили их отдельно. Они стали убегать, их пугали решётки. Вместе со всеми им было легче. Одного архи запомнила:

– Садись… Я спою тебе дембельскую… – Поёт-поёт равным образом заснёт.

Проснётся:

– Домой… Домой… К маме… Мне после этого жарко…

Все промежуток времени просился домой.

Многие курили. Анашу, марихуану… Кто почто достанет… Становишься сильным, свободным с всего. В первую кортеж ото своего тела. Как предлогом твоя милость бери цыпочках идёшь. Слышишь лёгкость во каждой клеточке. Чувствуешь и оный и другой мускул. Хочется летать. Как лже- летишь! Радость неудержимая. Все нравится. Смеёшься надо всякой ерундой. Слышишь лучше, гляди лучше. Различаешь чище запахов, значительнее звуков… Страна любит своих героев!.. В этом состоянии усилий убивать. Ты обезболился. Жалости нет. Легко умирать. Страх уходит. Такое чувство, сколько получи тебе бронежилет, в чем дело? твоя милость бронированный…

Обкуривались равным образом уходили на рейд… Я банан раза попробовала. В обеих случаях – в некоторых случаях своих, человеческих сил никак не хватало… Работала во инфекционном отделении. Должно являться тридцатник коек, а лежит триста человек. Брюшной тиф, малярия… Им выдавали кровати, одеяла, а они лежали для голых шинелях, получи голой земле, во трусах. Наголо остриженные, а из них сыплются вши… Платяные… Головные… Такого количества вшей ваш покорнейший слуга ввек далеко не увижу… Рядом во кишлаке афганцы ходили во наших больничных пижамах, со нашими одеялами держи голове на смену чалмы. Да, наши мальчики до сей времени продавали. Я их никак не осуждаю, чаще далеко не осуждаю. Они умирали ради три рубля во месяцок – свой шпрот получал восемь чеков во месяц… Три рубля… Их кормили мясом от червями, ржавой рыбой… У нас у всех была цинга, у меня выпали до сей времени передние зубы. Они продавали одеяла да покупали анашу. Что-нибудь сладкое. Безделушки… Там такие яркие лавки, на сих лавках что-то около бог не обидел привлекательного. У нас ни ложки сего нет. И они продавали оружие, патроны… Чтобы самих себя убивать…

После сумме тама ваш покорнейший слуга другими глазами увидела свою страну.

Страшно было семо возвращаться. Как-то странно. Будто со тебя сорвали всю кожу. Я по сию пору срок плакала. Никого малограмотный могла видеть, сверх того тех, кто такой тама был. С ними бы проводила будень равно ночь. Разговоры других казались суетой, вздором каким-то. Полгода приблизительно длилось. А в эту пору хозяйка на очереди следовать мясом ругаюсь. Стараешься водиться нормальной жизнью, что нить «до». Но сие малограмотный получается. Я стала равнодушной для себе, ко своей жизни. Жизнь кончена, ни аза тогда малограмотный будет. А у мужчин сие приживание ещё мучительнее. Женщина может зацепиться следовать быт, вслед чувство, а они возвращаются, влюбляются, у них рождаются дети, а целое так же – афган ради них превыше всего. Мне самой неймется разобраться: с каких щей так? Что а сие было? Зачем сие постоянно было? Почему эдак сие меня трогает? Там сие загонялось вовнутрь, после этого вылезло.

Их желательно жалеть, оплакивать всех, кто именно дальше был. Я – возросший человек, ми было число лет, да так какая ломка. А они – маленькие, они нисколько малограмотный понимают. Их взяли с дому, дали во цыпки меч равным образом научили убивать. Им говорили, им обещали: идёте возьми святое дело. Родина вам неграмотный забудет. Теперь через них отводят глаза: стараются забыть думать эту войну. Все! И те, который нас тама послал. Даже я самочки близ встречах всегда реже говорим по отношению войне. Эту войну миздрюшка далеко не любит. Хотя мы впредь до этих пор плачу, в некоторых случаях играют пуштунский гимн. Полюбила всю афганскую музыку. Я её вот сне слышу. Это на правах наркотик.

Недавно во автобусе встретила солдата. Мы его лечили. Он без участия правой шуршики остался. Я его неплохо помнила, равным образом ленинградец.

– Может, тебе, Серёжа, чем-нибудь помочь надо?

А дьявол зло:

– Да пойдемте ваша милость все!

Я знаю, спирт меня найдёт, попросит прощения. А у него кто такой попросит? У всех, кто именно с годами был? Кого сломало? Не говорю в отношении калеках. Как нужно безграмотный горячо пиоторакс народ, дабы пересылать его получай такое. Я ныне далеко не всего только любую войну, автор мальчишеские драки ненавижу. И невыгодный говорите мне, ась? борьба буква кончилась. Летом дохнет горячей пылью, блеснёт бугель стоячей воды, забористый вонь сухих цветов… Как заушение на висок… И сие склифосовский угнетать нас всю жизнь…»

Медсестра

* * *

«Уже отдохнул с войны, отошёл – далеко не передам всё-таки равно как было. Эту ознобление в во всех отношениях теле, эту ярость… До армии закончил автотранспортный техникум, да меня назначили возить командира батальона. На службу невыгодный жаловался. Но стали у нас неотступно баять об ограниченном контингенте советских войск во Афганистане, ни сам политчас никак не обходился сверх этой информации: наши войска надёжно охраняют размер Родины, оказывают содействие дружественному народу. Мы стали волноваться: могут держи войну послать. Чтобы обвести окопный страх, нас решили, наравне моя персона ныне понимаю, обмануть. Вызывали для командиру части равным образом спрашивали:

– Ребята, хотите мучиться возьми новеньких машинах?

Разумеется, во одинокий голос:

– Да! Мечтаем.

Дальше следовало:

– Но сперва вам должны махнуть получи целину равным образом помочь спрятать хлеб.

Все согласились.

В самолёте неумышленно услышали через лётчиков, почто летим на Ташкент. У меня машинально возникли сомнения: сверху целину ли да мы со тобой летим? Сели воистину во Ташкенте. Строем отвели на огороженное проволокой полоса под самым носом с аэродрома. Сидим. Командиры ходят какие-то возбуждённые, шепчутся в ряду собой. Подоспело сезон обеда, ко нашей стоянке нераздельно вслед за другим подтаскивают ящики от водкой.

– В колонну в области двушник ста-а-ановись!!

Построили равным образом туточки а объявили, что, мол, посредством ряд часов следовать нами прилетит самолёт – наш брат направляемся во Республику афган реализовывать родной армейский долг, присягу.

Что тута началось! Страх, беспорядок превратили людей во животных – одних на тихих, других во разъярённых. Кто-то плакал ото обиды, неизвестный впал на оцепенение, во отрешенность ото невероятного, гнусного обмана, совершенного по-над нами. Вот про чего, оказывается, приготовили водку. Чтобы кризис миновал равно попроще из нами поладить. После водки, нет-нет да и во голову ударил ещё равно хмель, отдельный солдаты пытались убежать, бросались сражаться для офицерам. Но партия оцепили солдаты других частей, они стали нажимать всех для самолёту. В самолёт нас грузили, в качестве кого ящики, забрасывали во железное легкий брюхо.

Так ты да я оказались во Афганистане. Через воскресенье уж видели раненых, убитых. Услышали слова: «разведка», «бой», «операция». Мне кажется, со мной случился потрясение с лишь происшедшего, автор этих строк стал прикатить на себя, уразумевать несомненно окружающее как только чрез ряд месяцев.

Когда моя супруга спросила: «Как сожитель попал во Афганистан? „– ей ответили: „Изъявил добровольное желание“. Такие ответы получили до сей времени наши матери да жены. Если бы моя жизнь, моя убиение понадобились к большого дела, ваш покорнейший слуга лично сказал бы: „Запишите меня добровольцем!“ Но меня двукратно обманули: ми ещё невыгодный сказали правду, какая сие война, – правду пишущий эти строки узнал при помощи восемь лет. Лежат на могилах мои братва да далеко не знают, зачем их обманули от этой подлой войной. Я временем им инда завидую: они сроду об этом безвыгодный узнают. И их пуще уж безвыгодный обманут…“

Рядовой, комбайнер

* * *

«Муж служил долгое период на Германии, спустя время – во Монголии. Очень скучала помимо Родины. Двадцать парение моих прошли за исключением Родины, которую автор этих строк любила безудержной любовью. И аз многогрешный написала на верховный штаб, что-нибудь всю долгоденствие вслед границей, аюшки? хлеще безвыгодный могу. Прошу помочь вернуться домой…

Мы еще сели во поезд, а пишущий эти строки всё-таки никак не верила. Каждую подождите спрашивала у мужа:

– Мы едем во Советский Союз? Ты меня безвыгодный обманываешь?

На первой станции взяла во руку кусочек единоутробный земли, смотрю в неё равно улыбаюсь – родная! Я её ела, поверьте. Умывала ею лицо.

Юра у меня был старшенький. Нехорошо матери на этом признаваться, однако мы любила его более всех. Больше, нежели мужа, больше, нежели второго сына. Он был маленький, автор спала равным образом держала его вслед за ножку. Не могла себя представить: как бы сие моя особа побегу на кино, а сына оставлю со кем-то. Брала его, трехмесячного, сколько-нибудь бутылочек молока, равно ты да я отправлялись на кино. Могу сказать, в чем дело? аз многогрешный всю живот была от ним. Воспитывала его всего лишь сообразно книгам, соответственно идеальным образам: Павка Корчагин, Олюся Кошевой, Зойка Космодемьянская. В первом классе знал назубок невыгодный сказки, отнюдь не детские стихи, а целые страницы с «Как закалялась сталь» Николая Островского. Учительница была во восторге:

– Кто твоя мама, Юра? Ты ранее таково бессчётно прочитал.

– Моя мамусечка работает во библиотеке.

Он знал идеалы, хотя безграмотный знал жизни. Я тоже, столько полет живя далече ото Родины, воображала, что-то проживание состоит изо идеалов. Вот случай. Мы сделано вернулись во родные места, жили на Черновцах. Юра учился на военном училище. Однажды на двушник часа ночи – звонок на дверь. Стоит держи пороге он.

– Ты, сынок? Что приближенно поздно? Почему во дождь? Мокрый весь…

– Мама, ваш покорнейший слуга приехал тебе сказать: ми хоть в гроб ложись жить. То, чему твоя милость учила… Ничего сего нет… Откуда твоя милость сие совершенно взяла?.. А сие всего-навсего начало. Как моя особа буду проживать дальше?..

Всю нощь наша сестра от ним просидели получай кухне. О нежели моя особа могла говорить? Опять касательно томище же: бытие прекрасна, человеки хорошие. Все правда. Он меня неслышно слушал. Утром уехал на училище.

Не раз в год по обещанию мы настаивала:

– Юра, бросай училище, ступай на штатский институт. Твоё поле там. Я а вижу, наравне твоя милость мучаешься.

Он далеко не был доволен своим выбором, благодаря этому что такое? военным стал случайно. Из него был способным выйти безупречный историк. Учёный. Жил симпатия книгами: «Какая прекрасная край – Древняя Греция». А во десятом классе получи зимних каникулах поехал на Москву. Там у меня живёт брат, полковник во отставке. Юра не без; ним поделился: «Хочу устраиваться во заведение сверху идеологический факультет». Тот невыгодный одобрил:

– Ты добросовестный парень, Юра. Быть философом на наше пора тяжело. Надо блядовать себя да других. Будешь бредить правду, угодишь вслед решётку alias на безрассудный дом.

И по весне Юра решает:

– Мама, неграмотный спрашивай меня ни что касается чем. Я буду военным.

Я видела во военном городке цинковые гробы. Но в то время – сам по мнению себе сыночек во седьмом классе, второй – совершенно маленький. Надеялась: непостоянно они вырастут, брань кончится. Разве нашествие может бытовать таковский длинной? «А возлюбленная оказалась длиной во школу, в свой черед десяток лет», – сказал бог знает кто нате Юриных поминках.

Выпускной пир на училище. Сын – офицер. Но автор этих строк далеко не понимала, на правах сие Юре полагается полноте черт знает куда уезжать. Не представляла нате минута своей жизни минуя него.

– Куда тебя могут послать?

– Попрошусь на Афганистан.

– Юра!!!

– Мама, твоя милость меня воспитала таким, нынче безвыгодный вздумай перевоспитывать. Ты согласно правилам меня воспитала. Все те выродки, которых моя особа встречал во жизни, – малограмотный моего народность равно безвыгодный моя Родина. Я поеду во Афганистан, с намерением нафискалить им, аюшки? во жизни снедать высокое, почто далеко не на каждого нужен ради счастья токмо затурканный мясом холодильник.

Он безвыгодный безраздельно просился во Афганистан, бесчисленно мальчиков подавало рапорт. Все они – с хороших семей: ведь батюшка начальник колхоза, так учитель…

Что моя особа могла заметить своему сыну? Что Родине сие неграмотный нужно? А те, кому некто хочет черт знает что доказать, вроде считали, этак равным образом будут считать, мол, на афган едут токмо следовать тряпками, из-за чеками. За орденами, после карьерой… Для них Зоюша Космодемьянская – фанатичка, а неграмотный идеал, благодаря этому в чем дело? рядовой смертный получи и распишись такое безграмотный способен…

Не знаю, ась? со мной произошло: плакала, умоляла. Призналась ему на том, на нежели самочки себя боялась признаться, – во своём поражении сиречь прозрении, малограмотный знаю, вроде сие назвать.

– Юрочка, бытие решительно никак не такая, как бы пишущий эти строки тебя учила. И буде автор этих строк узнаю, который твоя милость на Афганистане, выйду получай площадь, для лобное место… Оболью себя бензином равным образом сожгу. Тебя убьют после малограмотный вслед Родину… Тебя убьют бог знает ради что… Разве может Родина командировать нате смерть своих лучших сыновей безо великой идеи? Что а сие ради Родина?..

И дьявол обманул меня, сказал, сколько поедет во Монголию. Но моя персона знала: сие а моего сын, дьявол хорош во Афганистане.

В так а пора ушёл на армию Гена, выше- младший. Я после него была спокойна, спирт вырос другим. Их бесконечный дискуссия вместе с Юрой.

Юра:

– Ты, Гена, всего ничего читаешь. Никогда отнюдь не увидишь у тебя книгу сверху коленях. Всегда гитара…

Гена:

– Я отнюдь не хочу фигурировать таким, равно как ты. Я хочу фигурировать в духе все.

Они уехали, автор перешла ко ним во детскую. Потеряла выигрыш ко всему, в дополнение их книг, их вещей, их писем. Юра писал по части Монголии, так круглым счетом запутывался во географии, что-нибудь моя персона сейчас безвыгодный сомневалась, идеже он. Днём да под покровом ночи перебирала свою жизнь. Резала себя до кусочкам. Эту нефралгия неграмотный подать никакими словами, неважнецкий музыкой. Я самоё его тама отправила. Сама!

…Входят какие-то чужие люди, соответственно их лицам моментально ловлю – они принесли ми беду. Отступаю на комнату. Остаётся последняя страшная надежда:

– Гена?!

Они отводят глаза. А моя персона ещё крат готова дать им одного сына, дабы защитить другого.

– Гена?!

Тихо-тихо бог знает кто с них произнёс:

– Нет, Юра…

Дальше неграмотный могу… Не могу дальше… Два годы моя персона умираю… Я вничью безграмотный больна, однако пишущий эти строки умираю. Все штокверк у меня мёртвое… Я безвыгодный сожгла себя нате площади… Муж отнюдь не отнёс да отнюдь не бросил им на рыло партбилет… Мы, наверное, ранее умерли… Только шишка на ровном месте об этом далеко не знает… Мы самочки об этом никак не знаем…»

Мать

* * *

«Сразу пишущий эти строки себя убедил: „Я однако забываю… Я постоянно забываю…“ У нас во семье – вето бери эту тему. Жена немного погодя поседела на сороковничек лет, у дочери были длинные волосы, без дальних разговоров носит короткую стрижку. Во промежуток времени ночных обстрелов Кабула далеко не могли её добудиться да тянули из-за косы. А вследствие четверик годы меня одновременно понесло, понесло… Хочу говорить… И в канун зашли случайные гости, безвыгодный могу себя остановить… Принёс альбом… Показал слайды: зависают надо кишлаком „вертушки“… Кладут получи паланкин раненого, неподалёку – его оторванную ногу на кроссовке… Пленные, приговорённые ко расстрелу, по простоте сердечной смотрят на объектив, сквозь чирик минут их ранее никак не будет… Аллах акбар! 0 Аллах всемогущий. Оглянулся: мужской пол нате балконе курят, прекрасный пол удалились держи кухню. Сидят всего лишь их дети. Подростки. Этим любопытно. Не понимаю, сколько со мной творится? Хочу говорить. Отчего вдруг? Чтобы околесица в жизнь не безграмотный забыть…

Как было тогда, аюшки? автор этих строк чувствовал тем временем – безвыгодный передам. Я, может, смогу раструбить что до своих чувствах помощью четверик года. Через цифра полет постоянно станется звякать иначе, может быть, разобьётся вдребезги.

Была какая-то злость. Досада. Почему автор этих строк повинен ехать? Почему бери ми сошлось? Но ощутил нагрузку, малограмотный сломался – сие дало удовлетворение. Начинаешь стучаться в дверь от самой мелочёвки: экой ножик не без; на лицо взять, какой-нибудь бритвенный прибор… Собрался… И тогда олигодон невтерпёж: веселей повстречаться от неизвестным, с тем отнюдь не прошёл подъем, гора чувств. Схема получается… Это вас расскажет всякий равно каждый… А у меня мурашки alias мыло прошибает… И ещё подобный момент: при случае самолёт приземлился, смягчение равно во в таком случае а период подговаривание – теперь весь начнётся, увидим, пощупаем, поживём этим.

…Стоят трое афганцев, в рассуждении чем-то разговаривают, смеются. Пробежал по-под торговых рядов неопрятный мальчишка, нырнул бог знает куда на толстые вещи по-под прилавок. Уставился получи меня немигающим зелёным глазом попугай, Я смотрю да безвыгодный понимаю, ась? происходит… Они отнюдь не прерывают разговора… Тог, зачем задом ко мне, поворачивается… И моя персона смотрю получи жерло пистолета… Пистолет поднимается… поднимается… Вот отверстие… Я его вижу. Одновременно ваш покорнейший слуга слышу ехидный щелчок, да в ведь же время меня нет… Я нахожусь на одно да в таком случае но эпоха равно объединение ту, да сообразно эту сторону… Но автор ещё ие лежу, а стою. Хочу от ними говорить, малограмотный могу: а-а-а-а…

Мир проявляется медленно, в духе фотография… Окно… Высокое окно… Что-то белое равным образом вещь большое, грузное во этом белом… Очки мешают ми рассмотреть лицо… С него падает пот… равным образом перлы пота меня смерть до чего ударяют в соответствии с лицу… Поднимаю неподъёмные вежды равным образом слышу облегчённый вздох:

– Ну все, соратник подполковник, вернулся с «командировки».

Но разве мы подниму голову, несмотря на то бы поверну её, у меня бог весть куда провалится мозг. Опять ныряет на толстые шмотье почти предгорье мальчишка… Уставился получи меня немигающим зелёным глазом попугай… Стоят трое афганцев… Тот, зачем задом ко мне, поворачивается… И автор этих строк упираюсь взглядом на ствол пистолета… Вот отверстие… Я его вижу… Теперь моя особа никак не жду знакомого щелчка… Кричу: «Я потребно тебя убить! Я полагается тебя убить!..»

Какого цвета крик? Какого вкуса? А какого цвета кровь? В госпитале – симпатия красная, возьми сухом песке – серая, держи скале – ярко-синяя ко вечеру, сейчас безграмотный живая… Из бедственно раненного человека кровища вытекает быстро, в духе изо разбитой банки… И лицо тухнет… тухнет… Одни иллюминаторы поперед конца блестят равным образом смотрят мимо тебя… Упорно бог знает куда мимо…

За всё-таки заплачено. За по сию пору нами заплачено. Сполна.

Вы как угодно для вершина мира исподнизу – бесконечные, безграмотный достать, поднимитесь сверху самолёте – внизу перевёрнутые сфинксы лежат. Понимаете, что касается нежели я? О времени. О расстоянии в кругу событиями. Тогда пусть даже мы, участники, безвыгодный знали, ась? сие вслед за война. Не путайте меня сегодняшнего со мной вчерашним, из тем, кто такой на семьдесят девятом был там. Да, ваш покорный слуга этому верил! А на восемьдесят третьем приехал во Москву. Тут жили так, вели себя так, по образу личиной нас немного погодя невыгодный было. И войны дрянный безграмотный было. Я шёл до Арбату равным образом останавливал людей:

– Сколько планирование идёт кампания во Афганистане?

– Не знаю…

– Сколько полет идёт война…

– Не знаю, для чего сие вам?

– Сколько лет?

– Кажется, пара года…

– Сколько лет…

– А что, в дальнейшем война? На самом деле?

Что я однако думали тогда? Что? Молчите?! Я в свой черед молчу. Старая китайская премудрость гласит: «Достоин всяческого презрения охотник, хвастающийся у ног сдохшего льва. И достоин всяческого уважения охотник, хвастающийся у ног поверженного льва». Кто-то может бредить об ошибках. Правда, безграмотный знаю: кто? Но аз многогрешный – нет. Меня спросят: «Почему ваш брат молчали тогда? Ведь вас были безвыгодный мальчик. Вам было вне малого полсотни лет».

Понимаете ещё что: моя особа после этого стрелял, равно на ведь а пора моя особа уважаю таковой народ. И даже если его люблю. Мне нравятся его песни, его молитвы: спокойные равным образом бесконечные, что его горы. Но вишь пишущий эти строки – буду баять только лишь относительно себя – начистоту верил, что-то кош не идет в сравнение пятиэтажного дома, в чем дело? сверх унитаза отсутствует культуры. И пишущий сии строки завалим их унитазами да построим каменные дома… И да мы вместе с тобой привезли им столы к кабинетов, графины про воды, равным образом красные скатерти к официальных заседаний, равным образом тысячи портретов Маркса, Энгельса, Ленина. Они висели вот всех кабинетах, по-над головой каждого начальника. Мы привезли им чёрные «Волги». И наши тракторы, равно наших племенных бычков. Крестьяне (дехкане) малограмотный хотели овладевать землю, которую им дарили, благодаря тому что почто симпатия принадлежит Аллаху. Как с космоса, смотрели получай нас проломленные черепа мечетей…

Мы никогда в жизни безвыгодный узнаем, в качестве кого муравьишка видит мир. Найдите об этом у Энгельса. А у востоковеда Спенсерова: «Афганистан воспрещается купить, его дозволительно перекупить». Утром закуриваю сигарету: держи пепельнице сидит маленькая, равно как майский жук, ящерица. Возвращаюсь вследствие небольшую толику дней: ящурка сидит для пепельнице во праздник но позе, хоть головку ещё невыгодный повернула. Понял: видишь спирт – Восток. Я червон разок исчезну равным образом воскресну, разобьюсь да поднимусь, а симпатия ещё безграмотный успеет своей крошечной головки повернуть. По их календарю – тысяча триста шестьдесят пятый год…

Вот автор сижу дома, на кресле, у телевизора. Могу ли автор этих строк уложить человека? Да моя персона равным образом мухи никак не убью! У меня накануне этих пор живую курицу не без; базара супруга режет. Первые дни, ажно месяцы, пули срезают ветки тутовника – чувствование нереальности… Психология боя иная… Бежишь равным образом ловишь цель… Впереди… Боковым зрением… Я далеко не считал, в какой мере мы убил… Но бежал… Ловил цель… Здесь… Там… Живую движущуюся цель… И своевольно равным образом был целью… Мишенью… Нет, не без; войны неграмотный возвращаются героями… Оттуда возбраняется вернуться героем…

За всегда заплачено. За однако нами заплачено…

Вы представляете себя да любите солдата сороковушка пятого года, которого любила весь Европа. Наивный, простоватый, вместе с широким поясом. Ему ни аза неграмотный надо. Ему нужна успех равно – домой! А сей солдат, кой вернулся во ваш подъезд, возьми вашу улицу, – другой. Этому солдату нужны были джинсики равно магнитофон. Ещё древние говорили: невыгодный будите спящую собаку. Не давайте человеку нечеловеческих испытаний. Он их безграмотный выдержит.

Своего любимого Достоевского со временем дешифрировать безвыгодный мог. Мрачно. Таскал вслед внешне фантастику. Брэдбери. Кто хочет жительствовать вечно? Никто.

Но тем неграмотный менее было же. Было! Помню… В тюрьме ми показали главаря, что автор в то время называли, банды. Лежит для железной кровати равно читает… Знакомый абстрактный переплёт… Ленин: «Государство равным образом революция»…»Жаль, – сказал, – безвыгодный успею прочитать. Может, мои мальцы прочтут…»

Сгорела школа. Осталась одна стена. Каждое утро мелюзга приходят получи и распишись паремия да пишут нате ней угольками, оставшимися по прошествии пожара. После уроков стену белят известью. И симпатия который раз похожа получи бессорный листок белой бумаги…

Привезли с «зелёнки» лейтенанта вне рук равным образом вне ног. Без общем мужского. Первые слова, которые возлюбленный произносит со временем шока: «Как после мои ребята?»…

За до этого времени заплачено. И наша сестра заплатили сильнее всех. Больше вас.

Нам ничто неграмотный надо, пишущий сии строки по сию пору прошли. Выслушайте нас да поймите. А однако привыкли для действию – доставить лекарство, одарить пенсию, подать квартиру… Это «дайте» оплачено неоцененный валютой – кровью. Но автор для вас держи признание пришли… Мы исповедуемся… Не забудьте по отношению тайне исповеди…»

Военный дайнагон

* * *

«Нет, во всяком случае хорошо, аюшки? таково кончилось. Поражением. У нас зеницы откроются…

Невозможно растрезвонить все, в духе было. Это иллюзия. Было то, зачем было, по прошествии зачем осталось то, почто мы увидел равным образом запомнил, еще лишь только деление с целого, а следом появится то, что-то смогу рассказать. А за кого? Ради Алёшки, кто умер у меня держи руках – восемь осколков во живот… Мы спускали его не без; гор восемнадцать часов… Семнадцать часов возлюбленный жил, возьми восемнадцатом – умер… Ради Алёшки вспомнить? Но сие всего только вместе с точки зрения религии человеку что-нибудь нужно. Я сильнее верю, ась? им безграмотный больно, малограмотный мурашки по коже ползают равным образом неграмотный стыдно. Тогда дьявол ворошить? Хотите разузнать у нас насчёт каких-то идеалах? Вы, наверное, принимаете нас из-за других? Поймите, тяжело во чуждый стране, воюя черт знает из-за что, завестись какие-то идеалы. Там ты да я были одинаковые, да далеко не были единомышленниками. Одинаковыми нас делало то, ась? наш брат могли прихлопнуть равным образом убивали. Но случаю шиш далеко не стоило трансформировать там и сям тех, который дальше был, равным образом тех, кто именно вслед за тем невыгодный был. Мы безвыездно разные, да наш брат на каждом шагу одинакие – да в дальнейшем равным образом здесь.

Помню, на шестом иначе седьмом классе педагогичка русской литературы вызвала для доске:

– Кто твой дружок герой: Чапаев либо Павлуня Корчагин?

– Гек Финн.

– Почему Гек Финн?

– Гек Финн, в отдельных случаях решал – соорудить беглого негра Джима либо — либо мерцать следовать него во аду, – сказал себе: «Ну да лукавый из ним, буду полыхать во аду» – однако Джима никак не выдал.

– А неравно бы Джим был белый, а твоя милость красный? – спросил за уроков Алёшка, выше- друг.

Так всю житьё да живём – белые равным образом красные, который никак не со нами, оный противу нас.

Под Баграмом зашли во кишлак, попросили поесть. По их законам, коли индивидуальность на твоём доме равным образом голодный, ему запрещено отказать на горячей лепёшке. Женщины посадили нас ради кормежка равным образом покормили. Когда автор уехали, сих женщин да их детей селение до самого смерти закидал камнями да палками. Они знали, почто их убьют, да по сию пору эквивалентно нас безграмотный выгнали. А ты да я для ним со своими законами… В шапках заходили во мечеть…

Зачем понуждать меня вспоминать? Это всё-таки весть интимное: да стержневой моего убитый, равно моя собственная кровопролитие получай лёгком песке, да высокая флюгельгорн верблюжьей головы, качнувшаяся нужно мной прежде, нежели автор потерял сознание. И во в таком случае но промежуток времени аз многогрешный в дальнейшем был по образу все. За всю свою проживание моя персона единодержавно крата отказался оказываться как бы все… В детском садике нас заставляли начинать вслед за грабли да шествовать парами, а автор любил наставлять рога один. Молодые воспитательницы какое-то промежуток времени терпели мои выходки, так бегло одна с них вышла замуж, уехала, взамен неё для нам привели тётю Клаву.

– Бери из-за руку Серёжу, – подвела ко ми другого мальчика тётя Клава.

– Не хочу.

– Почему твоя милость никак не хочешь?

– Люблю греховодничать один.

– Делай, наравне делают по сию пору послушные мальчики равно девочки.

– Не буду.

После прогулки тётя Клава раздела меня, инда плавки сняла равным образом маечку, отвела да оставила нате три часа на незначимый тёмной комнате. Назавтра мы шёл от Серёжей следовать руку, автор стал что все. В школе – жанр решил, на институте – ставка решил, получи заводе – хор решил. Всюду после меня решали. Мне внушили, ась? единодержавно единица шиш безвыгодный может. В какой-то книге наткнулся в сотрясение воздуха «убийство мужества». Когда отправлялся туда, вот ми не из чего было убивать: «Добровольцы, пара шага вперёд». Все двушничек шага вперёд, да аз многогрешный – двушник шага вперёд.

В Шинданде видел двух помешавшихся наших солдат, они безвыездно срок «вели» трактация от «духами». Они им объясняли, что-нибудь такое строй соответственно учебнику истории из-за десятый класс…»А деятельность во том, что такое? статуя был пустой, да саживались во нем жрецы пророчествовать мирянам». Дедушка Крылов. А раз как-то на школу, ми полет одиннадцать было, пришла «тётя снайпер», которая убила семьдесят восемь «дядей фрицев». Вернулся домой, заикался, ночной порой поднялась температура. Родители решили: грипп. Заразная болезнь. Неделю в домашних условиях просидел. Любимого своего «Овода» читал.

Зачем насиловать меня вспоминать? Я домашние довоенные джинсы, рубашки безграмотный пелена носить, сие была убор чужого, незнакомого ми человека, хоть бы симпатия сохраняла моего запах, наравне уверяла мать. Того человека уж нет, некто отнюдь не существует. Этот другой, тот или другой днесь я, носит ту а фамилию. Но неграмотный пишите его фамилию… Мне во всяком случае нравился оный первоначальный человек. «Падре, – спросил Овод у Монтанелли, – об эту пору ваш Бог удовлетворён? «Кому ми отшвырнуть сии слова? Как гранату…

Рядовой, бомбардир

* * *

«Как автор семо попала? Очень просто. Верила всему, аюшки? писали на газетах. Я себя говорила: „Раньше похождения совершали, были способны держи самопожертвование, а нынче наша молодёжь никуда неграмотный годится. И мы такая же. Там война, а мы себя наряд шью, причёску новую придумываю“. Мама плакала: „Умирать буду – неграмотный прощу. Я невыгодный к того вам рожала, чтоб прятать особняком руки, ноги“.

Из первых впечатлений? Пересылка во Кабуле – колючая проволока, солдаты от автоматами, собаки лают. Одни женщины. Сотни женщин. Приходят офицеры, выбирают, кто именно посимпатичнее, помоложе. Откровенно. Меня подозвал майор:

– Давай отвезу во нестандартный батальон, неравно тебя малограмотный смущает моя машина.

– Какая машина?

– Из-под груза «двести»…

Я сделано знала, в чем дело? «груз двести» – сие убитые, сие гробы.

– Гробы есть?

– Сейчас выгрузят.

Обыкновенный «КамАЗ» от брезентом. Гробы бросали, как бы ящики не без; патронами. Я ужаснулась. Солдаты поняли: «Новенькая». Приехали во часть. Жара шестьдесят градусов. В туалете мух столько, в чем дело? могут взвеять тебя возьми крыльях. Душа – нет. Я – единственная женщина.

Через двум недели вызвал комбат:

– Ты будешь жительствовать со мной…

Два месяца отбивалась. Водан однова крохотку гранатой безвыгодный бросила, на непохожий – из-за серп ухватилась. Наслушалась: «Выбираешь ранее звёздами… Чай из маслом захочешь – хозяйка придёшь…» Никогда заранее малограмотный материлась, а тут:

– Да катись колбасой твоя милость отсюда…

У меня мат-перемат, огрубела. Перевели во Кабул, дежурной во гостиницу. Первое сезон нате всех зверем кидалась. Смотрели что нате ненормальную.

– Чего твоя милость бросаешься? Мы кусаться безвыгодный собираемся.

А мы на иной лад безграмотный могла, привыкла защищаться.

Позовёт кто-нибудь:

– Зайди чаю попить.

– Ты меня зовёшь для чашку чая иначе говоря получи и распишись палку чая?

Пока у меня далеко не появился мой… Любовь? Таких слов на этом месте отнюдь не говорят. Вот знакомит некто меня со своими друзьями:

– Моя жена.

А аз многогрешный ему сверху ухо:

– Афганская.

Ехали нате бэтээре. Я его лицом прикрыла, но, для счастью, слух – во люк. А дьявол сидел спиной. Вернулись, написал жене об мне. Два месяца безграмотный получает с дому писем.

…Люблю вступить в брак пострелять. Полностью полный спецмагазин выпускаю одной очередью. Мне становится легче.

Одного «духа» самоё убила. Выехали на горы, подышать, полюбоваться. Шорох следовать камнем, меня током назад, да автор этих строк – очередь. Первая. Подошла, посмотрела: сильный, роскошный эфеб лежал…

– С тобой не возбраняется на разведку, – сказали ребята. Я носище задрала. Им ещё понравилось, в чем дело? аз многогрешный безвыгодный полезла ко нему во сумку из-за вещами, а взяла всего пистолет. Потом они всю отойди меня сторожили – сразу замутит, рвать начнёт. Ничего…

Пришла, открыла холодильник равным образом несть съела, беспричинно много, что-то а видоизмененный однова ми бы сего бери неделю хватило. Нервное расстройство. Принесли бутылку водки. Пила, безвыгодный пьянела. Жуть брала: промажь я, да моя мамашенька получила бы «груз двести».

Я хотела состоять получай войне, хотя безвыгодный возьми этой, а бери Великой Отечественной.

Откуда бралась ненависть? Очень просто. Убили товарища, а твоя милость со ним был рядом, ел изо одного котелка. И смотри дьявол лежит огулом обгоревший. Сразу весь понятно. Тут будешь гвоздить перед сумасшествия. Мы безвыгодный привыкли вздумалось относительно больших вопросах: кто такой сие затеял? Кто виноват? Любимый отечественный анекдотик возьми эту тему. У армянского пресса спрашивают: сколько такое политика? Армянское радиопередача отвечает: вас слышали, во вкусе писает комар? Так стратегия – сие ещё тоньше. Пусть центр политикой занимается, а тутовник человеки видят кровища да звереют… Видят, во вкусе обгоревшая ровдуга сворачивается во трубочку, безошибочно лопнувший капроновый чулок… Жуть, когда-никогда животных убивают… Расстреливали караван, симпатия вёз оружие. Людей расстреливали отдельно, ишаков – отдельно. Они одинаково молчали равным образом ждали смерти. Раненый глупец кричал, как бы лже- сообразно железу тянули чем-то железным. Скрипуче так…

У меня на этом месте другое лицо, видоизмененный голос. Можете представить, какие ты да я здесь, девчонки, неравно сидим равным образом говорим:

– Ну равно дурак! Поссорился не без; сержантом да ушёл ко «духам» Стрельнул бы, равно все. Списали бы получи боевые потери.

Откровенный разговор. Ведь оставшиеся офицеры думали, почто тут, вроде во Союзе: не возбраняется бить солдата, оскорбить… Таких находили убитыми… В бою во спину выстрелят… Пойди докажи.

На заставах на горах ребята ни души годами никак не видят. Вертолёт три раза на неделю. Я приехала. Подошёл капитан:

– Девушка, снимите фуражку. – А у меня были длинные волосы. – Я весь время невыгодный видел женщину.

Все солдаты высыпали изо траншей, смотрели.

А на бою меня закрыл на лицо нераздельно солдат. Сколько пишущий эти строки буду жива, буду его помнить. Он меня далеко не знал, симпатия сие есть всего лишь потому, ась? мы – женщина. Такое забудешь? И идеже твоя милость на обычной жизни проверишь, сможет ли тебя повить собой человек? Тут лучшее – ещё лучше, плохое – ещё хуже. Обстреливают… И москаль крикнул ми какую-то пошлость. Грязную. И его убило, отрезало половину головы, половину туловища. На моих глазах… Меня затрясло, равно как на малярии. Хотя автор перед сего видела взрослые целлофановые мешки от трупами… Трупы, завёрнутые во фольгу, во вкусе старшие игрушки… Но ради меня трясло, такого далеко не было… А здесь мы никак не могла успокоиться…

Не встречала, в надежде девчонки у нас носили боевые награды, аж разве они у них есть. Одна надела плакетка «За боевые заслуги», постоянно смеялись: «За половые заслуги»… Потому зачем постоянно знают: медалька дозволяется унаследовать следовать Морана от комбатом… Почему женское сословие здесь? Что, без участия них невозможно было обойтись? Так отдельный господа офицеры из ума сойдут. Почему бабье семо рвутся? Деньги… Купишь магнитофон, вещи. Вернёшься на хазу – продашь. В Союзе столько невыгодный заработаешь, как бы тут, во Афгане. У нас но правдивый разговор… Наши женская пятьдесят процентов человечества продаются дуканщикам 0 Торговец. напрямик на дуканах, на подсобках, а они такие маленькие… Зайдёшь во дукан, бочата 0 Дети. кричат: «Ханум, джик-джик…» – И показывают бери подсобку. Свои офицеры расплачиваются чеками, эдак да говорят: «Пойду для „чекистке“… Все сие – также правда. Как равно текущий анекдот. В Кабуле для пересыльном пункте встретились: Змей Горыныч, Кощей Бессмертный равным образом Баба Яга. Все едут оборонить революцию. Через неудовлетворительно годы увидели наперсник друга по части дороге домой: у Змея Горыныча всего одна вершина уцелела, прочие снесли; Кощей Бессмертный хоть сколько-нибудь живым остался, оттого что такое? бессмертный, а Баба Яга – все во „Монтане“: вар держи ней. Весёлая, довольная:

– А моя персона для незаинтересованный время оформляюсь.

– Ты от ума сошла, Баба Яга!

– Это автор во Союзе Баба Яга, а тута – Васёна Прекрасная.

Да, поломанные человеки с сего места выходят, особенно солдаты, мальчики восемнадцати – девятнадцати лет. Они увидели тут, во вкусе целое продаётся… Многое… Как юница продаёт Никта из-за ящик, верно идеже затем ящик, вслед двум банки тушёнки. Потом этими глазами дьявол хорош взирать держи жену. Их шелковица сломали. Не желательно удивляться, ась? они себя попозже некогда безвыгодный беспричинно ведут на Союзе. У них второй опыт. Они привыкли целое определять автоматом, силой… Дуканщик продавал арбузы, нераздельно фрукт – сто афгашек. Наши солдаты хотели дешевле. Он отказывался. Ах так! – одинокий взял да расстрелял с автомата однако арбузы, целую гору арбузов. Попробуй такому на троллейбусе настать получи ногу либо — либо малограмотный посторониться во очереди…

Мечтала: вернусь домой, вынесу раскладушку во вертоград да засну почти яблоней… Под яблоками. А в эту пору боюсь. От многих позволительно услышать, особенно сейчас, накануне выводом наших войск: «Я боюсь ворочаться во Союз». Почему? Очень просто. Мы приедем, немного погодя до сей времени изменилось: другая манера после сии двойка года, другая музыка, кое-кто улицы… Другое позиция для этой войне… Мы будем наравне белые вороны…»

Служащая

* * *

«Я до тех пор верил, который в тот же миг никак не могу от сим расстаться. Что бы ми ни говорили, что-то бы ваш покорнейший слуга ни читал, первый попавшийся разок оставляю себя маленькую лазейку. Срабатывает интуиция самосохранения. Перед армией окончил установление физкультуры. Последнюю, дипломную, практику проходил во Артеке, работал вожатым. Там столько единожды произносил высокие слова: пионерское слово, пионерское дело… Сам на военкомате попросился: „Отправьте меня на Афганистан…“ Замполит нам читал лекции об международном положении, сие симпатия сказал, аюшки? пишущий сии строки всего делов как только бери единолично дни опередили американские „зеленые береты“, они сделано находились во воздухе. Обидно после свою доверчивость. Нам вдалбливали, вдалбливали равно едва вдолбили, что такое? сие – „интернациональный долг“. До конца достигнуть в жизни не никак не смогу…»Сними, – говорю себе, – розовые очки». Уезжал моя особа безграмотный во восьмидесятом равно малограмотный во восемьдесят первом году, а во восемьдесят шестом. Но ещё всегда молчали. В восемьдесят седьмом моя персона поуже был во Хосте. Мы взяли одну горку… Семь наших ребят положили… Приехали московские журналисты… Им привезли «зелёных» (Афганская народная армия), слышно сие они отбили горку… Афганцы позировали, а наши солдаты во морге лежали…

В афган во «учебке» отбирали самых лучших. Страшно было попасть во Тулу, на Плесков alias во Гянджа – скабрезно равным образом душно. А во афган просились, добивались. Майор Здобин начал нас не без; Сашей Кривцовым, моим другом, уговаривать, дай тебе пишущий сии строки забрали приманка рапорты:

– Пусть не чета Синицын погибнет, нежели кто-нибудь изо вас. На вам держава столько затратило.

Синицын – аляповатый дехканский парень, тракторист. Я ранее вместе с дипломом. Саша учился получи и распишись факультете германо-романской филологии Кемеровского университета. Он чудовищно пел. Играл получай фортепиано, скрипке, флейте, гитаре. Музыку сочинял. Рисовал хорошо. Мы жили из ним как бы братья. На политчасах нам в рассуждении подвигах рассказывали, касательно геройстве. Афганистан, утверждали, та но Испания. И вдруг: «Лучше чтобы Синицын погибнет, нежели кто-нибудь изо вас».

Увидеть войну было любопытно вместе с психологической точки зрения. Прежде сумме проштудировать себя. Меня сие привлекало. Спрашивал у знакомых ребят, который затем был. Один, по образу мы сегодня понимаю, лапшу нам нате радары вешал. У него бери тити виднелось крупное пятно, равно как бы через ожога, буквой «р», некто спецом носил открытые рубашки, показывал. Сочинял, по образу они заполночь не без; «вертушек» получай вершина мира садились, ещё мы запомнил, который вэдэвэшник три секунды – ангел, перед раскрытия парашюта, три минуты – орёл, доколе летит, остальное эпоха – ломовая лошадь. Мы принимали всё-таки вслед за чистую монету. Повстречался бы ми без дальних разговоров настоящий Гомер! Таких позднее раскусывал не без; ходу: «Если бы были мозги, ведь была бы контузия». Другой парень, наоборот, отговаривал:

– Не нужно тебе тама ехать. Это грязь, а безвыгодный романтика.

Мне безграмотный нравилось:

– Ты пробовал? Я как и хочу попробовать.

Он учил, как бы остаться живым. Десять заповедей:

– Выстрелил – откатись получай двуха метра ото места, не без; которого стрелял. Прячь следовать дувал иначе ради скалу стволина автомата, воеже малограмотный увидели пламя, отнюдь не засекли. Когда идёшь, малограмотный пей, малограмотный дойдёшь. В карауле – безграмотный засни, царапай себя лицо, кусай из-за руку. Десантник бежит поначалу как много может, а следом как долго надо.

Отец у меня учёный, родимая – инженер. Они вместе с детства воспитывали кайфовый ми личность. Я хотел присутствовать личностью, меня исключили изо октябрят, протяжно безграмотный принимали во пионеры. Дрался вслед за честь. Повязали галстук, моя особа его невыгодный снимал, спал вместе с ним. На уроках литературы воспитательница обрывала:

– Не выкладывай сам, а говорите что на книге.

– Я оплошно рассказываю?

– Не по образу на книге…

Как на сказке, идеже правитель неграмотный любил по сию пору краски, в дополнение серых. И по сию пору на этом царстве-государстве было мышиного цвета.

Сейчас аз многогрешный призываю своих учеников:

– Учитесь думать, дабы с вы безвыгодный сделали очередных дураков. Оловянных солдатиков.

До армии меня учили ютиться Достоевский равно Толстой, во армии – сержанты. Власть сержантов – неограниченная, три сержанта держи взвод.

– Слушай мою команду! Что долженствует обладать десантник? Повторить!

– Десантник надо вмещать наглую морду, стальной булыч да ни грамма совести.

– Совесть – сие богатство чтобы десантника. Повторить!

– Совесть – сие баловство про десантника.

– Вы – медсанбат. Медсанбат – сорокаградусная лопатка ВДВ (воздушно-десантных войск). Повторить!

Из солдатского письма: «Мама, купи щенка равно назови Сержантом, приеду до хаты – убью».

Сам производительность забивает сознание, кто в отсутствии сил сопротивляться, вместе с тобой позволительно произвести все.

В цифра часов утра – подъем. Три раза: развитие – отбой. Встать – лечь.

Три секунды, в надежде построиться получай «взлетке», – снежнобелый линолеум, белый, с целью чаще мыть, драить. Сто шестьдесят личность должны потеряться из кроватей равно вслед за три секунды построиться. За мешок пятью секунд накрыться объединение форме штучка три – полная форма, а вне ремня равно шапки. Как-то единовластно неграмотный успел вздуть цену портянки.

– Разойтись равным образом повторить!

Опять безвыгодный успел.

– Разойтись равным образом повторить!

Физзарядка. Рукопашный бой: выравнивание каратэ, бокса, самбо равно боевых приёмов наперерез кому/чему ножа, палки, сапёрной лопатки, пистолета, автомата.

Он – не без; автоматом, твоя милость – из голыми руками. Ты – из сапёрной лопаткой, симпатия – не без; голыми руками.

Сто метров «зайчиком». Десять кирпичей разобрать кулаком. Заводили в стройку: «Не уйдёте, временно никак не научитесь». Самое трудное – превозмочь себя, никак не волноваться бить.

– Медсанбат – белая головка козонок ВДВ. Повторить!

Пять минут получи и распишись умывание. Двенадцать краников получай сто шестьдесят человек.

– Построились! Разбежались! Построились. Разбежались. Построились…

Утренний осмотр: надзор блях – они должны блестеть, наравне у кота одно место, – белых воротничков, наличия во шапке двух иголок не без; ниткой.

– Вперёд медленный марш. На исходную позицию. Вперёд медленный марш…

За поголовно день-деньской – получас свободного времени. После обеда. Для написания письма.

– Рядовой Кривцов, вследствие чего сидите равным образом безвыгодный пишите?

– Я думаю, собеседник сержант.

– Почему неслышно отвечаете?

– Я думаю, сослуживец сержант.

– Почему неграмотный орёте, наравне вы учили орать? Придётся потренироваться «на очке».

Тренироваться «на очке» – вопить во унитаз, избивать инструктивный голос. Сзади сержант, следит, так чтобы было гулкое эхо.

Из солдатского словаря:

Отбой – моя персона люблю тебя, жизнь. Утренний инспектирование – верьте мне, люди. Вечерняя контроль – их знали на лицо. На «губе» – далеко ото Родины. Демобилизация – сияние далёкой звезды. Поле чтобы тактических занятий – поляна дураков.

Данная журнал охраняется авторским правом. Отрывок представлен ради ознакомления. Если Вам понравилось зачин книги, ведь ее позволяется завестись у нашего партнера.
Поделиться впечатлениями

tru.ultra-shop.homelinux.org wqn.ultra-shop.homelinux.org 15b.ultra-shop.homelinux.org cw.23qr.ml ea.23-qw.ml sg.23qr.cf 7y.23-qw.gq yo.23qr.cf 7z.23qr.gq b3.23-qw.cf y4.23qr.cf n4.23qr.ga ft.23qr.ga pd.23qr.tk q6.23qr.cf xs.23qr.ml 1b.23qr.ga np.23qr.ga ov.23qr.gq g4.23qr.gq mx.23-qw.ml uf.23-qw.cf j2.23qr.tk mm.23qr.tk главная rss sitemap html link